13 Март

Кризис в головах

Студия СИНЕ ФАНТОМ совместно со студией АРТ-ПРОЕКТ снимает фильм про Центр современного искусства на Якиманке. Это вторая часть из серии фильмов про современное искусство, создание которых инициировал директор ГЦСИ Михаил Миндлин. Продюсерами фильма выступают Алексей Ханютин и Екатерина Меликсетова, режиссер - Андрей Сильвестров.
ЦСИ на Якиманке существовал с 1990-го по 1995-й год, поэтому фильм посвящен современному российскому искусству начала 90-х годов. Активные участники событий того времени описывают нам в интервью интересные эпизоды и уникальные случаи из истории этого места.
Всегда обидно, когда от насыщенного часового интервью в фильме остается всего пять минут. Поэтому мы решили опубликовать в нашей газете наиболее интересные фрагменты, не вошедшие в фильм. В этом выпуске читайте интервью с Олегом Куликом.

Кризис в головах

А.С.: Насколько я знаю, в 90-е на Якиманке впервые создавались институции для того, чтобы социализировать современное искусство. Такое важное значение – социализация современного искусства, прививка его обществу. Но радикальное искусство, которым, собственно, вы и занимались в то время, оно как бы было против социализации. И в этом заключается определенный парадокс. Что же, собственно, происходило там, на Якиманке, вокруг нее?

О.К.: В те времена Якиманка была для меня единственной надеждой на то, что можно что-то показать, артикулировать. Но внешне, в основном, она воспринималась как какая-то яма. Там не было лампочек, плохой свет, вонючие подъезды. Это сейчас мы понимаем, когда появились мраморные дворцы, коллекции, музеи, что эта несчастная, единственная на тот момент институция, была очень крутым местом. Тогда там работали Виктор Мизиано, Саша Бренер, умнейший и тончайший человек, в общем, было с кем поговорить об искусстве. Мы знали, для чего искусство, куда искусство, какие есть тренды, что модно, что немодно. Мы знали все про жизнь Ричарда Серра, читали Сьюзен Зонтаг. А сейчас люди даже Гройса не читают и не знают, кто это такой.

А.С.: А с чем связано такое изменение?

О.К.: Ну, знаете, есть такое дурацкое объяснение, что время изменилось. Это объяснение для идиотов, потому что время никогда не меняется, время всегда одинаково для тебя. Просто существует эволюционный процесс – в искусство приходит очень много людей. Вот если вы возьмете хороший виски и добавите его немножко в кофе, это будет один напиток, например то, что было в 90-е годы. А когда вы будете добавлять еще кофе, еще кофе, еще кофе, этого виски уже не будет чувствоваться, вы будете пить только плохой кофе «Нестле» или «Пеле». Вот сейчас - это такое «Пеле», в которое когда-то в 90-е было добавлено немножко виски. Мы его еще до сих пор чувствуем... вот он еще чувствуется, чувствуется, а вот сейчас исчезнет. Понимаете? 90-е - это было чудеснейшее время, волшебное время настоящей свободы, настоящей попытки что-то понять и сделать.

В нулевые все выросло в такую, в общем-то, для России неожиданно жирную ситуацию: большие галереи стали переезжать, расходиться, коллекционеры стали расти-расти-расти, много художников, много институций, огромные выставки, биеннале, ля-ля-ля – и сейчас это все благополучно сдыхает. Почему? Потому что кризис? Нет, хрена с два! Кризис был всегда. А потому что художника-то они задавили. Это маленькое сообщество свободных художников просто абсолютно вычистили. Опять появились как бы такие институциональные художники. Институции нужны, но они должны понимать, что это, как с термоядерным реактором: энергия не должна касаться этих стен. Они не должны управлять художественным процессом. Откуда вы знаете куда должно идти искусство, бараны вы институциональные, если художник этого не знает?! За это же нужно жизнью платить, рисковать. Это эксперимент. Это потом история определит, а не вы укажете.

Тогда не было опыта, и был кризис, так и сейчас кризис, но есть опыт. Надо так построить ситуацию, чтобы художники управляли процессами. Художник – это тот, кто никогда не уйдет, и тот, ради кого все это создается. Не институции. Институции должны сзади идти клином таким свинячим, а не впереди бежать (все эти тетки, эти спонсоры и так далее). Любой баран полюбит китайскую вазу пяти тысяч лет. Для этого не надо делать институций современного искусства и говорить, что ты поддерживаешь искусство. Ты любишь антиквариат, ты любишь золото, ты любишь то, что всегда можно в банк положить. Но банкиры - это не художники. Не надо путать. Антиквариат – это антиквариат, а живой художественный процесс – он с бактериями, с вонючками, с риском. Художник, обмазанный говном, – вот что нужно целовать, любить и чему нужно поклоняться, а не полированным поверхностям столетней давности. Ой, из меня доброта прям прет и прет...

В начале 90-х важно было отлепиться от коллективного тела. Тогда русское искусство, советское, подпольное, андеграундное было кашей какой-то, смесью диссидентских идей, западных журналов и новой социологии. Было непонятно, кто чем от кого отличается. Тогда кто-то рассыпался, кто-то умер, кто-то сгнил, но кто-то и состоялся.
А сейчас планктон, «новые серые», «новые унылые», это странное объяснение, знаете, такое слабое. «Новые унылые» – ну как это так? «Новые серые», «новые ничтожные», «новое дерьмо»... Это коммерциализация протеста, коммерциализация умности, неумение сделать жест, неумение рискнуть, неумение действовать на основе предчувствия, попытка действовать на основе знания. А знать мы можем только то, что уже проехали. Это всегда будет отражение съеденного, это всегда будет такая блевотина. Новое – это риск. Да, ты можешь не попасть, но если ты попал, то это и есть реальность. В 90-е мы попали. И тогда это никому не понравилось, тогда это показалось слишком грубым, брутальным. Сейчас все так сильно лезут в политику, потому что вообще ничего не понимают в искусстве. Для нас политика была проституткой - трахнул и пошел. А они искусство используют как подстилку. Вот они, нынешние. Понаехали тут, понимаешь!

Вот до 90-х был самый интересный опыт. Там поляризировалась энергия, которая вышла в 90-е, которая выходит сейчас и будет двигать искусством дальше. Это время кувырколлегии, как мы ее называем, когда на верхушке умирали президенты (или кто там были, генсеки), и ничего не менялось. Я помню 1981 год. Жуткий год! Казалось нам – все, маразм навсегда. 1982 год – бац, умирает Брежнев. Появляется легкая надежда... Хоп-па – Андропов, хоп-па – Черненко, хоп-па – Горбачев. И ничего не меняется. Ничего вообще невозможно. Вот тут и началось самое интересное. Многие ушли в религию, в какие-то внутренние путешествия. Эти люди из 80-х верили в будущее, но будущее связывали все-таки с неким внутренним развитием. Это очень важный момент. И для этих людей сейчас новый виток. Ситуация ждет уже не институциональных людей, не тех, которые вписались в нее, не тех, которым нужна опора, а тех, которые ищут опору внутри себя.

А.С.: Как так получилось, что вы стали заниматься перформансом?

О.К.: Ой, несправедливость мира, конечно. Так как я хотел что-то делать руками, что-то такое тонкое, красивое, но это на хер никому не надо было. И вообще все говорили: «Кризис-кризис, кризис-кризис». Это вызывало жуткий протест. Ну какой кризис! Кризис – в головах. У меня не было никакого кризиса. Но я был молодой, был раздавлен авторитетами, и нужно было отвечать: «Да, какой-то кризис, да, парламент расстреляли, да, Ельцин – мудак и пьяница». Как потом и оказалось, правы были старые товарищи. Но я внутри этого не ощущал. Во мне была энергия, сила, брутальность, радость какая-то, хотелось что-то делать. Может быть, это был юношеский адреналин? Может быть. Но высказать разумно я этого не мог. И возник образ животного, образ человека, который выступает против логики своего существа, образ собаки. Я видел: какая ни случись трагедия у животных, они могут попечалиться, могут поболеть, но тут же – зализали раны, выбегают и прыгают, ищут еду, выживают. Это потрясающее качество. Животное не живет какими-то воспоминаниями, обидами, травмами. Это странная такая психология. И вообще, все в жизни так. Быки затоптали львенка, львица его потаскала-потаскала, поласкала, поплакала и бросила. Ну, не может он выжить. Я представляю, как бы наша мать рвала на себе волосы и пила. А львица шла, шла, шла, солнце зашло, и утром она опять начала охоту. Опять начала жить, опять начала искать льва, опять забеременела, опять родила львенка. Быстро, мощно. Такая страшная трагедия и страшная радость. Вот я хотел быть таким. И тогда я придумал этот перформанс человека-собаки, человека, который не учитывает никакие культурные сопли, грубо говоря. А все конвенции рассыпались к тому времени, было непонятно, где лево, где право, тогда оно еще не сформировалось. Все культурные институты распадались. Антисоветские уехали, советские распались. И, в общем-то, можно было что-то изображать, что-то придумывать, но было понятно, что нужно просто уцепиться, удержаться, сохранить хоть какое-то подобие жизни, чтобы просто не впасть в маразм. И животное поведение было самым адекватным, самым разумным. Ты убегаешь, когда страшно, приходишь, когда приятно. Ты ешь, когда ты голоден, и занимаешься любовью, когда ты возбужден. Все. И это прекрасно, это основа жизни. Если мы это выдержим, жизнь опять построится.

Олег Борисович Кулик (15 апреля 1961) — русский художник украинского происхождения, один из ярких представителей московского акционизма. Постоянный участник ведущих мировых выставок (Венецианская Биеннале, Стамбульская Биеннале и Биеннале в Сан-Паулу, выставки в Париже и Вене, Барселоне и Киото, Нью-Йорке и Кёльне, «Арт-Москва»). Летом 2010 года стал куратором фестиваля «Архстояние» — единственным приглашённым куратором за всю историю фестиваля.
Известен своими перформансами, в которых представал в образе «человека-собаки», и инсталляцией«Теннисистка» (2002).
Живет и работает в Москве.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица