22 Март

БИРМИНГЕМСКИЙ ОРНАМЕНТ-II


Почти 10 лет художник Юрий Лейдерман и режиссер Андрей Сильвестров ведут совместный проект «Бирмингемский орнамент». Это исследовательский проект, цель которого – размывание границ между актуальным искусством и современным кинематографом. Новаторские формы поэзии, музыки, театра переплетаются с существующими традициями, пытаясь преодолеть их границы. Результатом их деятельности стало несколько визуальных произведений, участвующих в различных выставочных проектах, а также фильмы «Бирмингемский орнамент» (участник 68 Венецианского кинофестиваля, 2011) и «Бирмингемский орнамент-II» (спец. приз жюри Римского кинофестиваля, 2013). Форма фильма – это своеобразный орнамент, в котором линии, разделенные на фрагменты, переплетаясь друг с другом, образуют целостное поэтическое высказывание. На сегодняшний день снято около 200 фрагментов, из которых 60 новых и составляют содержание фильма. Съемки проходили в Москве, Подмосковье (Химкинский лес), Канске, Японии, Грузии, Финляндии, на Крите.

Юрий Лейдерман: Идеальные отношения художника и власти – война.

Анисья Казакова: Проект имеет 10-летнюю историю. Как рождается текст: придумывается "герой", и он начинает "говорить", или наоборот – есть общая концепция гипертекста, а к нему привязывается герой, и он "озвучивает" некую определенную литературную основу.

Юрий Лейдерман: У нас нет никакого гипертекста. Есть только совместное приключение, предприятие, в котором преломляются фрагменты текстов, страны, через которые мы проносимся, наши профессиональные связи, друзья, которые становятся "героями" и герои, становящиеся друзьями. В какой-то момент мы оглядываемся по сторонам, и с удивлением обнаруживаем, что оказались в зоне неких вопросов.

А.К.: Андрей Сильвестров говорит, что тема «Бирмингемского орнамента-2» – художник и власть. Задача тотальная. Как и почему были выбраны именно те или иные исторические "узлы" (советский тоталитарный период и т.д.)?

Ю.Л.: С одной стороны, я вышел из Советского Союза. С другой стороны, путинская Россия безусловно является самым сильным разочарованием моей жизни.

А.К.: Вы согласны, что власть в проекте персонифицирована? Поэтому тема скорее – «Художник и тирания»? («Ты примирился с Путиным?.. Нассать в глаза тирану?») Вы считаете, что есть конкретный художник, и у него есть конкретный враг?

Ю.Л.: Художник всегда конкретен, не бывает "Художника" вообще. И он создает не "Искусство", но конкретные произведения. Которые являются его частными вариантами, маршрутами становления. Поэтому в них зачастую возникает имя конкретного врага.

А.К.: Ваша ирония сталкивает разные поколения российских художников, но почему в фокус не попали молодые художники-активисты? Почему в Химкинском лесу "поют" КСП? Ведь это традиция 60-70х...

Ю.Л.: Я говорил о тех, кто близок лично мне. Или о тех, с кем лично я хотел бы размежеваться.

А.К.: Не могли бы вы уточнить... С московским концептуализмом все понятно, но с молодежью не очень...

Ю.Л.: Ну обычно, с кем близок, с тем и не по пути. Отсюда ирония (горькая).
Вы имеете в виду т.н. "актуальное" политически активное искусство? Я вообще не люблю словосочетание "актуальное искусство", поскольку в его активизме мне чудится лакейское "чего прикажете-с?". Я ценю искусство не актуальное. Как проклинать Путина и при этом все же быть не актуальным?! Это вопрос. Но мне кажется, у нас получается. Как в том анекдоте из фильма: "у всех суббота, а у меня четверг".
Да, еще касательно "художников-активистов", чтобы вы поняли. Мне их искусство может быть близко или не близко, нравиться или не нравиться, но если, скажем, за свое искусство они оказались в тюрьме, не совершив ровным счетом ничего противозаконного, конечно, я буду всецело их поддерживать. Для меня это не вопрос искусства.

А.К.: Михаил Ефремов – ваше alter ego – произносит даже не монолог, а диалог с самим собой. Почему вы выбрали такой способ "говорения"?

Ю.Л.: Диалог с самим собой вы имеете в виду? Да, пожалуй, это свойственно моему мышлению. Вроде белой горячки – отбрасывание чертей своего собственного воображения.

А.К.: Еще один вопрос о герое. Кальянный узник – это Дон Кихот 23-го века? Что он воплощает?

Ю.Л.: Для меня он больше воплощает наше нынешнее состояние. Мы все вальяжно покуриваем кальяны, но при этом всего лишь узники медиальной тюрьмы. Андрей предложил перенести его в будущее, и, в принципе, я согласен. Не думаю, что за два грядущих века что-то изменится к лучшему, скорее наоборот. И единственное, что может нас спасти – это пристальное вглядывание в прошлое: откуда пришла беда. Вот это и есть революция, то что Вальтер Беньямин назвал "тигриным прыжком в прошлое".

А.К.: Для вас это космополитичный проект или скорее связанный с российской традицией? Вы живете в Берлине. Это помогает взглянуть на Россию со стороны и настроить критическую оптику?

Ю.Л.: Наверное, этот проект как-то связан с моей дробной идентичностью. Я считаю своей Родиной Украину, но при этом живу в Германии с российским паспортом. А ведь есть еще и наша Земля Обетованная, и Греция, без которой мы все – ничто, и так далее... Вообще же я полагаю, что идентичность, национальность не есть нечто предзаданное, но напротив – подобие стихотворения, которое мы всю жизнь пишем сами собой.

А.К.: Вы считаете возможным перевод вашего поэтического текста на другой язык? Довольны английским переводом? Т.е. публика в Риме смогла оценить тонкости? И как реагировала публика на фестивале? Смеялась? Хлопала? И на тех ли сценах или словах, где было задумано?

Ю.Л.: Стопроцентный, безусловный перевод поэтического текста, конечно, невозможен никогда. Частичный и адекватный в своей частности возможен. Но для этого требуется не только компетентность, но и беззаветность, что ли, готовность переводчика. Я уже не первый раз работаю с Томасом Кэмпбеллом и очень ему доверяю.
Что там оценила "публика вообще" – говорить затруднительно. Но мне довелось беседовать потом с одним из членов жюри, Ашимом Алувалой из Индии, он просто поразил меня своим проникновением в текст.

А.К.: А какими, на ваш взгляд, могут быть идеальные отношения художника и власти?

Ю.Л.: У них не может быть идеальных отношений по определению. Их идеальные отношения – война.

А.К.: Проект будет иметь продолжение?

Ю.Л.: Надеюсь, почти уверен, что будет иметь продолжение. Но опять-таки, это совместное приключение, путешествие в незаведомые поля, поэтому совершенно не представляю пока, куда мы попадем.

"Мне хватило нескольких фрагментов, чтобы освоиться с оригинальной и вызывающей поэтикой картины. Она может показаться герметичной, зато в нее, будто драгоценные камни, вкраплены разноплановые "живые картины", которые отличаются ошеломляющей, неизменно бьющей в точку едкостью и саркастичностью. Фильм умудряется балансировать между ни к чему не обязывающей авторской болтовней, политической сатирой и ритмичностью фразировки, подстроенной под визуальный ряд.
«Бирмингемский орнамент» повсеместно пропитан тонкой иронией, которая сквозит и в сюрреалистичных диалогах и в текстах музыкальных фрагментов: все они демонстрируют вольнодумное, открытое и внаглую чернушное отношение к власти и исходящему от нее угнетению. На фоне путинского авторитарного режима все это воспринимается как откровение, знак свыше, и шутливая интонация тут не помеха.
Материал, из которого собран фильм, настолько эфемерен, что грозит вот-вот рассыпаться под грузом бесчисленных и порой загадочных цитат, но стоит лишь разобраться в общих принципах этой игры, как она начинает приносить невероятное удовольствие, которое может восприниматься по-разному – как род интеллектуального созвучия либо как способ извлечь чистую, беспримесную радость из сюрреалистических картин и буйного (но отнюдь не легкомысленного) настроя музыкальных дивертисментов... Совершенно очевидно, что это кинематографическая материя невероятной плотности и изысканности".
Стефано Кочча (Stefano Coccia), Сlandestini 2013

"Юрий Лейдерман с Андреем Сильвестровым работали над проектом "Бирмингемский орнамент" почти 10 лет, стремясь максимально размыть границы между современным искусством и актуальным кинематографом. Фрагменты, снятые в Москве, Японии, Грузии, Финляндии, на Крите, сцепляются воедино, создавая экспериментальную и отчасти сюрреалистическую картину. Этот проект – выражение вечного конфликта между художником, властью и свободой творчества, путешествие во времени и пограничная зона между искусством и политикой".
Даниэла Чибаттини (Daniela Ciabattini), Russia Oggi

Глеб Алейников: Творческое направление, которое проповедуют Андрей и Юра, помогает зрителю открыть сферу интеллектуального переживания.

Анисья Казакова: Глеб, вопрос к тебе как к продюсеру: что было привнесено тобой в проект? Или ты полностью доверился авторам – Андрею Сильвестрову и Юрию Лейдерману?

Глеб Алейников: Мы с Андреем уже давно вместе, ведем творческие проекты, культуртрегерскую деятельность – киноклуб, фестиваль СИНЕ ФАНТОМ. А как автор Андрей меня заинтересовал фильмом «Мозг», на котором я тоже был продюсером. Меня заинтересовало то направление, которое Андрей начал разрабатывать, и на данный момент Андрей – один из немногих авторов, который тесно связан с понятием поэтического и метафорического кинематографа.
С одной стороны, он продолжает эти глубокие традиции, начиная с зарождения кино (ведь по большому счету последовательность кадров – это и есть метафора); а с другой, мне интересно, как Андрей с этим работает в современном мире. На мой взгляд Андрей лихо соотносит современное и накопленное культурой, и за счет этого парадоксальным с одной стороны, а с другой и вполне логичным образом обретает собственный стиль. В этом проекте Андрей работает с Юрой Лейдерманом, а Юра – глубокий носитель поэтического и концептуального, но концептуальное Андрею никак не противоречит, это их совместное творчество.

А.К.: Такие проекты – это некий культурный «капитал» студии СИНЕ ФАНТОМ? Есть и коммерческая составляющая...

Г.А.: Бесспорно... Зарабатываем деньги мы по-другому. Но что такое художественное сознание, которым я как продюсер обладаю? Художественное сознание в первую очередь направлено не на то, чтобы с помощью искусства обеспечивать собственное существование, его задача – оставить культурное наследие... Творчество – это сфера духовного, где каждый может трактовать по-своему то, чем он занимается: «Творя, я приближаюсь к богу», «Творя, я обеспечиваю национальное достояние». Для нас важно, чтобы мы остались в памяти людей и истории, но надежда обрести условное бессмертие – это не единственный катализатор... Нам важно, как реагирует наш зритель, ведь творчество – это акт коммуникационный... Все это происходит здесь и сейчас с нами, это и дает радость жизни. Я спокойно отношусь к тому, «заработает» этот фильм или нет, «отобьется» в прокате или нет. Для заработка есть другие способы, просто мы стараемся привлекать минимум средств в рамках существующей российской действительности... Но если телевидение в какой-то момент повернулось лицом – это тоже способ заработать, или если прокат сможет создать нишу «кино не для всех», большую, но никем не разработанную, мы всегда открыты... Есть фонды – государственные, негосударственные, мы с радостью будем коммуницировать, над этим мы тоже работаем, пока результатов не достигли, но мы в пути...

А.К.: А есть ли некая «патриотическая» задача – встроить российских авторов в мировой контекст? Ты же российский продюсер, у студии нет «копродукционных» связей, все на уровне «дружеских связей».

Г.А.: Что мы подразумеваем под «патриотизмом»? Я готов условно определить «патриотизм» – мы говорим по-русски, а русский язык порождает российскую ментальность. Мы как продюсеры и как авторы открыты – мы готовы сотрудничать с западными финансами, и за счет этих средств нести наши идеи. Но эти идеи будут рождены нами в нашей стране (Юра, хотя и живет в Берлине, является частью российской культуры), конечно, космополитизм никто не исключает, мы не говорим, что мы несем «русскую» или еще какую-то идею... Но мировая культура состоит из n-ного количества культурных коммьюнити... Нам интересно, как наши фильмы смотрят здесь, в этой стране, и как их смотрят там. У меня 20-летний опыт показа фильмов за рубежом и здесь. Это почва для размышлений о том, что такое искусство и что такое коммуникация. Это часть моей жизни, и на это я буду тратить деньги всегда.
А.К.: То есть, задача – обозначить российское культурное коммьюнити в мировом?
Г.А.: Надо понимать, Россия как государство – это часть мирового пространства, но понятие конъюнктуры в нашем случае все-таки исключено, мы не в состоянии это сделать, да и цель у нас другая. Имея определенное культурологическое понимание, мы прогнозируем реакцию зарубежного зрителя, и нам интересно, совпадет ли она. Но это всегда путь в неизведанное, а задача культуры – изучать глубины и потемки человеческого сознания.
А.К.: Проект «Бирмингемский орнамент-2» оправдал твои ожидания?
Г.А.: Я был в контексте с начала проекта, знал, как и что снимается. Андрей и Юра по возможности со мной консультировались, я высказывался. Но акт продюсерский нельзя назвать творческим актом. Продюсер примеряет себя не внутри творческой команды, а снаружи. Задача продюсера – дать авторам понимание того, насколько адекватно будет воспринята задумка.
А.К.: И тебе близки их идеи?
Г.А.: С точки зрения идеологии я под этим подписываюсь, я присутствую в титрах, значит, я этому говорю «да». Мне это близко, но нужно время, и я буду готов к более сложному и специфическому обсуждению. Я видел, как смотрели первый «Бирмингемский орнамент» в Венеции...
А.К.: Расскажи. Андрей говорит, что в Венеции никто ничего не понял...
Г.А.: Был полный зал, почти все досидели до конца. Но реакция была прогнозируемая – на поверхностных зрительских эмоциях – смех, что впрочем уже говорит о неком понимании со стороны зрителей. Конечно, у нас такое время, постмодернизм проехался по умам, и даже драматические сюжеты вызывают смех, но любая зрительская реакция – в идеале рассуждение-текст – добавляет фильму то, что в него не было заложено. Творческое направление, которое проповедуют Андрей и Юра, помогает зрителю открыть сферу интеллектуального переживания.
А.К.: Андрей и Юра – пионеры на этом поле? У тебя есть аналогии?
Г.А.: Я об этом думал. На мой взгляд, самый близкий им на данный момент режиссер – это Питер Гринуэй. Нужно понимать, что если Гринуэй в большей степени базируется на визуальной культуре, то Андрей и Юра – как бы они этого не отрицали – на концептуальной. Формально у этих режиссеров очень разные фильмы, но способ мышления, который они избирают, очень близок. Можно еще вспомнить и Дерека Джармена и Сергея Параджанова – в моем понимании все так и есть.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица