24 Март

Заведомо безнадежное, но интересное занятие

В Московском музее современного искусства открылась первая ретроспективная выставка художника Юрия Альберта. Открылась не полностью и не сразу. Всех нас еще ждет второе открытие, так как наполняться работами пространство выставки будет постепенно. Андрей Сильвестров приехал на развеску первых пяти работ художника и узнал, что же таит в себе концептуальный жест Альберта.

А.С.: Юрий, откуда взялась идея выставки?

Ю.А.: Эта выставка – результат соавторства. Вообще у меня давно была идея вместо работ выставлять таблички... ну, как обычно пишут: «работа на реставрации»... Потом мы с куратором Екатериной Деготь решили, что это скучно для двухмесячной выставки, и, обсуждая, постепенно пришли к тому, что сейчас есть. Выставка постепенно меняется, и все происходит в обратном порядке. Ведь обычно так: сначала произведение, а потом интерпретация; а в нашем случае интерпретация заменяется произведением.

А.С.: Когда смотришь выставку, все абсолютно понятно. Где-то более точные описания, где-то – менее...

Ю.А.: Но вы-то все-таки представляете, о чем может идти речь, а для людей, которые вообще не представляют, это труднее. Мне жаловалась билетерша, что некоторые требуют деньги обратно. Хотя музей пошел нам навстречу, и билет на нашу выставку многоразовый, то есть вы один раз покупаете билет, а потом можно еще приходить и смотреть, как все меняется.

А.С.: Сколько работ вы сегодня вывесите? И по какому принципу будете вешать?

Ю.С.: Ну, принципа никакого нет, как получится. Сегодня повесим штук пять, пройдем по залу – посмотрим на глаз.

А.С.: Юрий, скажите, эта выставка – это такой концептуальный жест?

Ю.А.: Я думаю, что сам вопрос уже не актуален. Можно было в 1920-м году спрашивать у Моне, импрессионизм его «Кувшинки» или нет. Ну, импрессионизм. Но это как-то уже не очень существенно. Конечно, то, что я делаю – это искусство, происходящее из концептуальной традиции, но называть его концептуальным... Можно назвать его постконцептуальным.

А.С.: Простите за дурацкий вопрос, а что такое вообще концептуальное искусство?

Ю.А.: Есть много определений. Самое простое – это когда идея заменяет собой произведение. Позже выяснилось, что не всякая идея для этого подходит. Есть более узкое определение: концептуализм – это выяснение средствами искусства, что такое искусство. Вот оно мне ближе. Позже начались всякие институциональные выяснения: при каких условиях может возникнуть искусство, что делает произведение произведением...ну и так далее.

А.С.: Вообще многие художники сегодня открещиваются от концептуализма, насколько я знаю, для них концептуализм – это прошлое.

Ю.А.: Наоборот, молодые художники испытывают совершенно естественный интерес, как мне кажется. Возвращаясь к тому же самому импрессионизму: можно от него открещиваться, можно не открещиваться, но тени мы все равно будем рисовать сиреневыми, если будем рисовать с натуры. Есть какие-то вещи, которые уже придуманы. Вклад уже внесен, и он такой, какой есть.

А.С.: Для вас вообще важен момент определения: концептуалист я или не концептуалист?

Ю.А.: Да черт его знает! Ну понятно, что это для меня самая близкая традиция. Только тот период, когда надо было гордо кричать: «Я – концептуалист!», давно прошел. Не знаю... Наверно, в 14-ом году Малевичу было важно, что он абстракционист, а в 29-ом его уже какие-то другие проблемы волновали. Нельзя же все время манифестировать.

А.С.: Когда все работы будут вывешены?

Ю.А.: К 21-му декабря. И будет еще продолжение открытия, вторая часть.

А.С.: Юрий, а ведь это первая ваша большая ретроспектива? Это же некий этап в жизни, когда художник становится взрослым, зрелым... Есть такое ощущение?

Ю.А.: Честно говоря, нет. Мне вообще интереснее ретроспектива, как проект, чем как классическое подведение итогов. Мы с Катей Деготь стали думать – что такое ретроспектива вообще, что для нас значит этот зал с его историей. Ведь здесь был и Союз художников, и декабристы. Мы ведь отчасти выставили и сами залы, пустое пространство, хотя это не так явно... Отличие концептуальной традиции еще и в том, что каждый свой шаг мы пытаемся отрефлексировать. Понятие ретроспективы связано, во-первых, с хронологией, с последовательностью, а значит, это тема появления: поэтому работы у нас постепенно появляются. Во-вторых, это тема какой-то окончательной интерпретации, потому что ретроспективой, как вы сказали, почему-то принято подводить итоги, даже не художником, а обществом – критиками, кураторами: «Кто же этот художник, наконец?» Для этой выставки важно, что все эти тексты писал не я. Я их даже не читал до того, как увидел на стенках. А когда увидел, про некоторые подумал: «Что пишут! Я же с этим совершенно не согласен...»

А.С.: Тексты отбирала Катя Деготь?

Ю.А.: Да. И надо сказать, что все тексты написаны специально.

А.С.: Да? А я думал, это все из прошлой жизни... Но все-таки какой-то процент того, что здесь написано, является с вашей точки зрения действительностью?

Ю.А.: В данном случае нет никакой действительности, которой можно соответствовать. Моя интерпретация, например, ничуть не истинней, чем интерпретация ваша или любого другого зрителя. Моя интерпретация может быть интересней, потому что я ближе к источнику, но это не дает никаких других преимуществ. Здесь, кстати, встречаются точки зрения, которые мне даже в голову бы не пришли, какие-то квазифрейдистские объяснения. Или вот, например, мне очень нравится текст Андрея Шенталя про мой проект, когда Лувр открывался на одну минуту раньше. Это поразительно, я-то думал, что дарю зрителю лишних шесть минут общения с великим искусством, а Шенталь обратил внимание на то, что я украл у персонала шесть минут рабочего времени.

А.С.: А как вы вообще справились с французскими профсоюзами?

Ю.А.: Дело в том, что такой проект можно было осуществить только в рамках большой выставки. Это была выставка Русского искусства в Лувре. И так как одним из организаторов был Лувр, то они с этим как-то сами справились, но, конечно, это было не так просто.

А.С.: Скажите, а вот эта ситуация обилия современного искусства в Москве, эта среда, она полезна для вас? Это позитивно для вас, как художника?

Ю.А.: Не могу сказать, что современного искусства в Москве очень уж много. Его много только по сравнению с тем, что его совсем не было раньше. По самым оптимистичным подсчетам, на сегодняшний день в 15-ти миллионном городе у нас есть 10 галерей. А в маленьком Кельне их, по-моему, штук 80.

А.С.: А Московская биеннале ведь огромная была, почти как венецианская.

Ю.А.: Думаю, все же меньше. Меньше и похилее.

А.С.: А как измеряется эта хилость? Что значит «похилее»?

Ю.А.: С критериями трудно. Собственно, как раз критерии, а не сами произведения и являются продуктом художников, критиков и кураторов. Поэтому критерии каждый раз разные, и там, где они интереснее...

А.С.: Что значит «интересный критерий»? Как критерий может быть интереснее?

Ю.А.: Я думаю, чем больше мы, придя на выставку или глядя на отдельное произведение, думаем о том, что это такое, или сомневаемся в статусе того объекта, который нам предлагают, тем это интересней. Я недавно сформулировал по поводу «Pussy Riot», когда говорили, что это не искусство: «Чем больше мы сомневаемся в том, искусство это или нет, тем больше оно является искусством». Потому что вещи очевидно не являющиеся искусством таких сомнений не вызывают. К примеру, «Femen», в общем-то делающих почти то же самое, что и «Pussy Riot», с точки зрения искусства никто даже и не обсуждал.
Основная программа Московской биеннале мне не очень понравилась, на мой взгляд, она была какая-то невнятная. Странным образом то, что было в Манеже, напомнило мне проходившие в том же Манеже лет тридцать назад выставки декоративно-прикладного искусства. Там было много всего такого...

А.С.: Батик, валенки какие-то...

Ю.А.: Да, да, да... Гобелены, театральные макеты, туркменские ковры, прибалтийская керамика...

А.С.: У меня были похожие ощущения... К слову, у нас в газете теперь есть такая историческая колонка «Синяя птица», и чтобы ее написать, мы прочли журнал «Советский экран» за 62-й год, в котором был приведен рейтинг советских фильмов. Поразительная вещь, самым лучшим фильмом оказался фильм Григория Чухрая «Чистое небо», а самым худшим – фильм Рязанова «Человек ниоткуда». Из писем читателей: «Какое потрясающее душевное переживание мы испытали, посмотрев фильм Чухрая», - и дальше, - «какой бессмысленный аттракцион этот Рязанов». Сознание у людей работало совершенно по-другому: зачем идти в кино? Чтобы пережить некую душевную травму, сопричастность. Сейчас наоборот: поход в кино – это веселье, аттракцион. Ощущение от основной программы в Манеже аналогичное – современное искусство превратилось в парад аттракционов.

Ю.А.: Ну, в этом нет ничего страшного. Я думаю, когда нам предъявляют парад аттракционов или просто «попсу», одновременно подвергающую эту же самую «попсу» сомнению, это просто замечательно. Джефф Кунс, Мэтью Барни, «Бирмингемский орнамент» – это же замечательные развлекательные вещи.

А.С.: При этом, они работают. Вообще, «работает» – это значит «цепляет»?

Ю.А.: Цепляет, да. Такое желание повертеть это в голове, какие-то сомнения.
Кстати, еще очень важный критерий: я, например, живу на окраине и на выставку в центр должен ехать час. Я приезжаю, вхожу и за две минуты все понимаю. И чего я ехал? Я потратил час для того, чтобы две минуты повоспринимать. Должен быть баланс какой-то...

А.С.: А есть ли место чувственности в концептуальном искусстве?

Ю.А.: Да, конечно есть. Если она, например, используется, как у Кристиана Болтански, либо исследуется.

А.С.: А каковы ваши отношения с миром чувств?

Ю.А.: Я вообще стараюсь отделять... Но, например, моя работа «Картины для слепых», таблички, которые надо щупать – это же очень чувственное занятие, вот эти пупырышки под пальцами, которые непонятно что обозначают... Конечно, я это использую и отчасти, наверное, исследую, потому что вдруг выясняется, что мы пользуемся другими чувствами для восприятия искусства.

А.С.: То, что вы описываете, скорее имеет отношение к физическим чувствам, а не к тому душевному переживанию, воспетому советскими телезрителями в 62-м году.

Ю.А.: Такие вещи часто использует Вадим Захаров.

А.С.: У Вадима Захарова была отличная инсталляция в ЦУМе – сразу попадаешь в некий спектакль, сопрягаешься с этим переживанием и думаешь, что да, действительно, в тебе что-то погибло. То есть ты проникаешься тем, что обычно может дать тебе театр или кинематограф.

Ю.А.: Да, Вадим использует театр, более того, не так давно у него был большой спектакль по Брехту. Очень странно и очень впечатляюще.

А.С.: Задам банальный вопрос, но тем не менее: что для вас самое важное в искусстве?

Ю.А.: Собственно, искусство – это и есть самое важное.

А.С.: А что это?

Ю.А.: Вот я и объясняю все время, что же это такое. Занятие искусством – заведомо безнадежное, но интересное занятие.

А.С.: Почему безнадежное?

Ю.А.: Потому что, как только мы выясняем, что такое искусство, оно сразу перестает действовать.
Ну, например, как только мы узнали, что искусство – это оперирование какими-то формами и цветами, это сразу перестало работать. То, что было открытием в 20-е - 10-е годы, сейчас – банальное занятие, не вызывающее никакого интереса.
Еще для меня важен зритель. Вообще в разные эпохи в искусстве было три узла: художник, произведение и зритель. Скажем, в случае классицизма важно само произведение, неважно, кто его сделал, и неважно, кто на него смотрит. Оно самодостаточно и самозамкнуто. Бывает, когда важен художник, персонаж, биография которого и есть центр его искусства. То, как страдал Ван Гог, то, как он отрезал себе ухо, волнует людей гораздо больше, чем картинки, которые он рисовал. Сегодня центром искусства становится зритель – потребитель нашего занятия. Это интересно, и этот феномен, как мне кажется, нужно исследовать, чем я и занимаюсь. При этом, я надеюсь, что выступаю не от имени рабочего класса или олигархии, а от имени зрителя, именно от этой социальной прослойки.

А.С.: Ваша выставка достаточно жестка по отношению к зрителю... или нет?

Ю.А.: Да, но быть зрителем – это работа, это не что-то данное нам при рождении... Мы же не рождаемся зрителями, любителями искусства. Это работа, на которую надо потратить какое-то время.

А.С.: Зритель задумывается...

Ю.А.: ... о том, что значит быть зрителем!

Заведомо безнадежное, но интересное занятие

 

В Московском музее современного искусства открылась первая ретроспективная выставка художника Юрия Альберта. Открылась не полностью и не сразу. Всех нас еще ждет второе открытие, так как наполняться работами пространство выставки будет постепенно. Андрей Сильвестров приехал на развеску первых пяти работ художника и узнал, что же таит в себе концептуальный жест Альберта.

 

А.С.: Юрий, откуда взялась идея выставки?

 

Ю.А.: Эта выставка – результат соавторства. Вообще у меня давно была идея вместо работ выставлять таблички… ну, как обычно пишут: «работа на реставрации»… Потом мы с куратором Екатериной Деготь решили, что это скучно для двухмесячной выставки, и, обсуждая, постепенно пришли к тому, что сейчас есть. Выставка постепенно меняется, и все происходит в обратном порядке. Ведь обычно так: сначала произведение, а потом интерпретация; а в нашем случае интерпретация заменяется произведением.

 

А.С.: Когда смотришь выставку, все абсолютно понятно. Где-то более точные описания, где-то – менее…

 

Ю.А.: Но вы-то все-таки представляете, о чем может идти речь, а для людей, которые вообще не представляют, это труднее. Мне жаловалась билетерша, что некоторые требуют деньги обратно. Хотя музей пошел нам навстречу, и билет на нашу выставку многоразовый, то есть вы один раз покупаете билет, а потом можно еще приходить и смотреть, как все меняется.

 

А.С.: Сколько работ вы сегодня вывесите? И по какому принципу будете вешать?

 

Ю.С.: Ну, принципа никакого нет, как получится. Сегодня повесим штук пять, пройдем по залу – посмотрим на глаз.

 

А.С.: Юрий, скажите, эта выставка – это такой концептуальный жест?

 

Ю.А.: Я думаю, что сам вопрос уже не актуален. Можно было в 1920-м году спрашивать у Моне, импрессионизм его «Кувшинки» или нет. Ну, импрессионизм. Но это как-то уже не очень существенно. Конечно, то, что я делаю – это искусство, происходящее из концептуальной традиции, но называть его концептуальным… Можно назвать его постконцептуальным.

 

А.С.: Простите за дурацкий вопрос, а что такое вообще концептуальное искусство?

 

Ю.А.: Есть много определений. Самое простое – это когда идея заменяет собой произведение. Позже выяснилось, что не всякая идея для этого подходит. Есть более узкое определение: концептуализм – это выяснение средствами искусства, что такое искусство. Вот оно мне ближе. Позже начались всякие институциональные выяснения: при каких условиях может возникнуть искусство, что делает произведение произведением…ну и так далее.

 

А.С.: Вообще многие художники сегодня открещиваются от концептуализма, насколько я знаю, для них концептуализм  – это прошлое.

 

Ю.А.: Наоборот, молодые художники испытывают совершенно естественный интерес, как мне кажется. Возвращаясь к тому же самому импрессионизму: можно от него открещиваться, можно не открещиваться, но тени мы все равно будем рисовать сиреневыми, если будем рисовать с натуры. Есть какие-то вещи, которые уже придуманы. Вклад уже внесен, и он такой, какой есть.

 

А.С.: Для вас вообще важен момент определения: концептуалист я или не концептуалист?

 

Ю.А.: Да черт его знает! Ну понятно, что это для меня самая близкая традиция. Только тот период, когда надо было гордо кричать: «Я – концептуалист!», давно прошел. Не знаю… Наверно, в 14-ом году Малевичу было важно, что он абстракционист, а в 29-ом его уже какие-то другие проблемы волновали. Нельзя же все время манифестировать.

 

А.С.: Когда все работы будут вывешены?

 

Ю.А.: К 21-му декабря. И будет еще продолжение открытия, вторая часть.

 

А.С.: Юрий, а ведь это первая ваша большая ретроспектива? Это же некий этап в жизни, когда художник становится взрослым, зрелым… Есть такое ощущение?

 

Ю.А.: Честно говоря, нет. Мне вообще интереснее ретроспектива, как проект, чем как классическое подведение итогов. Мы с Катей Деготь стали думать – что такое ретроспектива вообще, что для нас значит этот зал с его историей. Ведь здесь был и Союз художников, и декабристы. Мы ведь отчасти выставили и сами залы, пустое пространство, хотя это не так явно… Отличие концептуальной традиции еще и в том, что каждый свой шаг мы пытаемся отрефлексировать. Понятие ретроспективы связано, во-первых, с хронологией, с последовательностью, а значит, это тема появления: поэтому работы у нас постепенно появляются. Во-вторых, это тема какой-то окончательной интерпретации, потому что ретроспективой, как вы сказали, почему-то принято подводить итоги, даже не художником, а обществом – критиками, кураторами: «Кто же этот художник, наконец?» Для этой выставки важно, что все эти тексты писал не я. Я их даже не читал до того, как увидел на стенках. А когда увидел, про некоторые подумал: «Что пишут! Я же с этим совершенно не согласен…»

 

А.С.: Тексты отбирала Катя Деготь?

 

Ю.А.: Да. И надо сказать, что все тексты написаны специально.

 

А.С.: Да? А я думал, это все из прошлой жизни… Но все-таки какой-то процент того, что здесь написано, является с вашей точки зрения действительностью?

 

Ю.А.: В данном случае нет никакой действительности, которой можно соответствовать. Моя интерпретация, например, ничуть не истинней, чем интерпретация ваша или любого другого зрителя. Моя интерпретация может быть интересней, потому что я ближе к источнику, но это не дает никаких других преимуществ. Здесь, кстати, встречаются точки зрения, которые мне даже в голову бы не пришли, какие-то квазифрейдистские объяснения. Или вот, например, мне очень нравится текст Андрея Шенталя про мой проект, когда Лувр открывался на одну минуту раньше. Это поразительно, я-то думал, что дарю зрителю лишних шесть минут общения с великим искусством, а Шенталь обратил внимание на то, что я украл у персонала шесть минут рабочего времени.

 

А.С.: А как вы вообще справились с французскими профсоюзами?

 

Ю.А.: Дело в том, что такой проект можно было осуществить только в рамках большой выставки. Это была выставка Русского искусства в Лувре. И так как одним из организаторов был Лувр, то они с этим как-то сами справились, но, конечно, это было не так просто.

 

А.С.: Скажите, а вот эта ситуация обилия современного искусства в Москве, эта среда, она полезна для вас? Это позитивно для вас, как художника?

 

Ю.А.: Не могу сказать, что современного искусства в Москве очень уж много. Его много только по сравнению с тем, что его совсем не было раньше. По самым оптимистичным подсчетам, на сегодняшний день в 15-ти миллионном городе у нас есть 10 галерей. А в маленьком Кельне их, по-моему, штук 80.

 

А.С.: А Московская биеннале ведь огромная была, почти как венецианская.

 

Ю.А.: Думаю, все же меньше. Меньше и похилее.

 

А.С.: А как измеряется эта хилость? Что значит «похилее»?

 

Ю.А.: С критериями трудно. Собственно, как раз критерии, а не сами произведения и являются продуктом художников, критиков и кураторов. Поэтому критерии каждый раз разные, и там, где они интереснее…

 

А.С.: Что значит «интересный критерий»? Как критерий может быть интереснее?

 

Ю.А.: Я думаю, чем больше мы, придя на выставку или глядя на отдельное произведение, думаем о том, что это такое, или сомневаемся в статусе того объекта, который нам предлагают, тем это интересней. Я недавно сформулировал по поводу «Pussy Riot», когда говорили, что это не искусство: «Чем больше мы сомневаемся в том, искусство это или нет, тем больше оно является искусством». Потому что вещи очевидно не являющиеся искусством таких сомнений не вызывают. К примеру, «Femen», в общем-то делающих почти то же самое, что и «Pussy Riot», с точки зрения искусства никто даже и не обсуждал.

Основная программа Московской биеннале мне не очень понравилась, на мой взгляд, она была какая-то невнятная. Странным образом то, что было в Манеже, напомнило мне проходившие в том же Манеже лет тридцать назад выставки декоративно-прикладного искусства. Там было много всего такого...

 

А.С.: Батик, валенки какие-то…

 

Ю.А.:  Да, да, да… Гобелены, театральные макеты, туркменские ковры, прибалтийская керамика...

 

А.С.: У меня были похожие ощущения… К слову, у нас в газете теперь есть такая историческая колонка «Синяя птица», и чтобы ее написать, мы прочли журнал «Советский экран» за 62-й год, в котором был приведен рейтинг советских фильмов. Поразительная вещь, самым лучшим фильмом оказался фильм Григория Чухрая «Чистое небо», а самым худшим – фильм Рязанова «Человек ниоткуда». Из писем читателей: «Какое потрясающее душевное переживание мы испытали, посмотрев фильм Чухрая», - и дальше, - «какой бессмысленный аттракцион этот Рязанов». Сознание у людей работало совершенно по-другому: зачем идти в кино? Чтобы пережить некую душевную травму, сопричастность. Сейчас наоборот: поход в кино – это веселье, аттракцион. Ощущение от основной программы в Манеже аналогичное – современное искусство превратилось в парад аттракционов.

 

Ю.А.: Ну, в этом нет ничего страшного. Я думаю, когда нам предъявляют парад аттракционов или просто «попсу», одновременно подвергающую эту же самую «попсу» сомнению, это просто замечательно. Джефф Кунс, Мэтью Барни, «Бирмингемский орнамент» – это же замечательные развлекательные вещи.

 

А.С.: При этом, они работают. Вообще, «работает» – это значит «цепляет»?

 

Ю.А.: Цепляет, да. Такое желание повертеть это в голове, какие-то сомнения.
Кстати, еще очень важный критерий: я, например, живу на окраине и на выставку в центр должен ехать час. Я приезжаю, вхожу и за две минуты все понимаю. И чего я ехал? Я потратил час для того, чтобы две минуты повоспринимать. Должен быть баланс какой-то…

 

А.С.: А есть ли место чувственности в концептуальном искусстве?

 

Ю.А.: Да, конечно есть. Если она, например, используется, как у Кристиана Болтански, либо исследуется.

 

А.С.: А каковы ваши отношения с миром чувств?

 

Ю.А.: Я вообще стараюсь отделять… Но, например, моя работа «Картины для слепых», таблички, которые надо щупать – это же очень чувственное занятие, вот эти пупырышки под пальцами, которые непонятно что обозначают... Конечно, я это использую и отчасти, наверное, исследую, потому что вдруг выясняется, что мы пользуемся другими чувствами для восприятия искусства.

 

А.С.: То, что вы описываете, скорее имеет отношение к физическим чувствам, а не к тому душевному переживанию, воспетому советскими телезрителями в 62-м году.

 

Ю.А.: Такие вещи часто использует Вадим Захаров.

 

А.С.: У Вадима Захарова была отличная инсталляция в ЦУМе – сразу попадаешь в некий спектакль, сопрягаешься с этим переживанием и думаешь, что да, действительно, в тебе что-то погибло. То есть ты проникаешься тем, что обычно может дать тебе театр или кинематограф.

 

Ю.А.: Да, Вадим использует театр, более того, не так давно у него был большой спектакль по Брехту. Очень странно и очень впечатляюще.

 

А.С.: Задам банальный вопрос, но тем не менее: что для вас самое важное в искусстве?

 

Ю.А.: Собственно, искусство – это и есть самое важное.

 

А.С.: А что это?

 

Ю.А.: Вот я и объясняю все время, что же это такое. Занятие искусствомзаведомо безнадежное, но интересное занятие.

 

А.С.: Почему безнадежное?

 

Ю.А.: Потому что, как только мы выясняем, что такое искусство, оно сразу перестает действовать.

Ну, например, как только мы узнали, что искусство – это оперирование какими-то формами и цветами, это сразу перестало работать. То, что было открытием в 20-е - 10-е годы, сейчас – банальное занятие, не вызывающее никакого интереса.

Еще для меня важен зритель. Вообще в разные эпохи в искусстве было три узла: художник, произведение и зритель. Скажем, в случае классицизма важно само произведение, неважно, кто его сделал, и неважно, кто на него смотрит. Оно самодостаточно и самозамкнуто. Бывает, когда важен художник, персонаж, биография которого и есть центр его искусства. То, как страдал Ван Гог, то, как он отрезал себе ухо, волнует людей гораздо больше, чем картинки, которые он рисовал. Сегодня центром искусства становится зритель – потребитель нашего занятия. Это  интересно, и этот феномен, как мне кажется, нужно исследовать, чем я и занимаюсь. При этом, я надеюсь, что выступаю не от имени рабочего класса или олигархии, а от имени зрителя, именно от этой социальной прослойки.

 

А.С.: Ваша выставка достаточно жестка по отношению к зрителю… или нет?

 

Ю.А.: Да, но быть зрителем – это работа, это не что-то данное нам при рождении… Мы же не рождаемся зрителями, любителями искусства. Это работа, на которую надо потратить какое-то время.

 

А.С.: Зритель задумывается…

 

Ю.А.: … о том, что значит быть зрителем!

 

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица