05 Окт

ПЕРЕХОД В КОЛЛЕКТИВНОЕ ПСИХОДЕЛИЧЕСКОЕ

СИНЕ ФАНТОМ узнал, КТО ТАКОЙ ПАХОМ, почему современное искусство антигуманно и что спасет Россию

СИНЕ ФАНТОМ: Хотелось бы для начала узнать о том, почему весь фейсбук просто забит коллажами с тобой, точнее, твоим персонажем из «Зеленого слоника». Ты постишь эти картинки, потому что пытаешься побороть «Пахома» в себе? Это на самом деле Сергей Пахомов борется с «Пахомом» или нет?

Сергей Пахомов: Это форма фантазийной псевдостратегии... Вот как родился классический голландский натюрморт? Сначала торгаши заказывали вывески – кто мясом торгует, кто чем – а потом все краше и краше. Стали приезжать из других городов мастера, что красиво мясо рисовали. И постепенно это стало обязательной частью светской жизни – появился голландский натюрморт. Откуда появился «Пахом»? Он появился как ответ на вопрос о бессмысленности всего. Как реакция на условности. Невозможно «в мире бушующем» высказаться толком, потому что все высказывания теряются в дебрях чехарды. Меня, как фантазера, это, конечно, всегда интересовало: штуки странные всякие... пошутить я люблю... или Пахом любит, уже запутался.

Pahom-fan 1

СФ: Корректно ли эти шутки сравнивать с юродством?

С.П.: Не знаю. Дело в том, что юродство – это профессиональная деятельность, по-другому маркированная социальной задачей. Моя жизнь ближе к обычному сумасшествию, бытовому пьянству – очень простая форма. Сейчас, кстати, Кирилл выступил с критикой современного искусства...

СФ: Кирилл?

С.П.: Ну, наш главный по церквям – Кирилл. Он все правильно сказал – это действительно мазня, это современное искусство для посвященных, оно антигуманно и тупиково. Моя же деятельность (Доброе Тепло), по заветам дадаистов, сама меня куда-то ведет... Искусство же всегда появлялось тогда, когда шла кровавая бойня – и русский авангард черноквадратнический и экспрессионизм немецкий. Где ошметки мяса летят в разные стороны, там и искусство. Оно родилось из клетки дегуманизации, из молекулы насилия выросло. Поэтому, несмотря на кажущуюся глупость этой критики современного искусства, она по сути верна. А моя задача – как раз максимально приблизиться к понятийной системе массового зрителя. То есть, у меня американская схема работы – развлечением, интертейментом я занимаюсь. Какое-то время я находился в структуре, но мне легче двигаться одному. Для ясности: меня надо воспринимать как журнал или книжку какую-то развлекательную, или оперетку какую-то недлинную, что-то такое. Поэтому, у меня есть разные рубрики, разные секции и разные жанры: и страничка «кунста», и страничка физкультуры и спорта, и страничка здоровья, безусловно.

Pahom-fan 2

СФ: Я так понимаю, можно все это одним словом назвать – «простота»? Говоря о простоте высказывания, о простоте понимания и о простоте твоих жестов вообще.

С.П.: Ну, да и нет. Это тонкая грань между ясной звенящей простотой и прогорклой глупостью. Ведь действительно нелепый, уродливый жест может смутить человека, а он (человек) может быть думал о чем-то нежном... Поэтому, конечно, к 2018 году в России должна произойти психоделическая революция. Я же улавливаю тенденции и тренды всю жизнь. Ну, как многие люди бывают чувствительны, и им необязательно для этого быть художниками. А потом говорят: предчувствие, профетизм и так далее. Нет, просто я стараюсь прислушиваться к себе, и, кажется, единственное, что может спасти Россию – это переход в коллективное чудо-состояние. Оно-то, возможно, и объединит Россию. И возникнет этот ген, старинный ген травы-лебеды, ген мухомороедения вылезет. Может быть, государство решит делать это тайным образом – подмешивать какие-то наркотические средства в сосиски, но нация в любом случае должна пребывать в состоянии измененного сознания, как будто после бутылки хорошего шампанского.

СФ: Да, в нашей ситуации самое главное...

С.П.: ...быть подшофе! И вот это «подшофе» всегда поддерживала русская культура, литература. Читаешь Гаршина, например: «И так вот тебе, что аж сердце всхолоднуло», - вот это и есть легкое изменение сознания. Это некая чувствительность нации или ее душевность: «Ой, как я тебя люблю, аж слезы выступили!» – а это на самом деле наркотический трип, когда слезы выступают. Или когда жалеют на Руси: «Ой, батюшки, ласты склеил!», или когда аплодируют коллективно. Это же все такие наркоманские практики.

Pahom-fan 3

СФ: А тебе не кажется, что в какой-то момент этот трип был потерян? Ну, то есть, его как-то искусственно приглушили.

С.П.: Естественно. Это ясно, это все на поверхности: конец большого стиля. Сейчас весь мир превратился в мир без идеалов. Крупная постановочная история закончилась. Мы (Соколики) все это видим и знаем.

СФ: Я имею в виду триумф трезвого сознания, хотя, оно почти никогда не бывает трезвым, но типа все к этому трезвому состоянию стремятся, и в этом-то и есть проблема.

С.П.: Ну да, конечно. Потому что это вещь неуловимая, и хочется быть предтечей каких-то направлений.

Сложно говорить о мировой истории искусства. Нужна ли нам вообще мировая история искусства? То есть, на уровне журнала «Вокруг света» она, конечно, нужна для интересующихся голландскими натюрмортами. Но, по большому счету, России совершенно не важно и не интересно, что там в Германии, в Америке, во Франции или в Китае происходит, и, в принципе, мы не должны ни коим образом объединяться – у нас, в России, своих дел по горло. Современное искусство – это накипь такая, форма интертеймента со своими исследователями, серьезными работниками, которые жизнь свою ради этого искренне кладут на плаху. Но на самом деле никакого этого современного искусства нет. Есть то, что мы называем возможностью пристроить свою жопу в теплом месте.
Ну а ко мне, да, многие люди пренебрежительно относятся. Но потом они как-то меняют свое мнение, когда я с ними пообщаюсь лично.

СФ: Потому что они не различают грань между «Пахомом» и Сергеем Пахомовым.

С.П.: Ну они же просто информацию какую-то считывают. Совершенно не обязательно, чтобы сразу происходило какое-то изящное движение в их голове. А потом, скажем, с возрастом... сейчас же нас пожилые люди в основном окружают. После 30 человек начинает стареть капитально. У людей мозги-то хуже становятся, иссушаются, реакции замедляются, они уже и хорошую веселую шутку плохо понимают – им кажется, что это наезд или на*бка, что хотят их обидеть: «Че в глаза смотришь?» Ну, такой вот уркаганский бэкграунд в генах у людей. А у меня всегда форма работы построена на площадной культуре, демократичной, бахтинской, поэтому у меня форма легкого наезда, но с отскоком, я это называю: прокричал, спрятался, посмотрел... прокричал, спрятался, посмотрел... карты перепутал, че-то за штанину спрятал, потом исчез вдруг... потом почесал голову, шапку схватил, накакал вдруг или, наоборот, духами опрыскал. У меня же на традиции народной, так называемой, все построено.

Pahom-fan 4

СФ: А такой дурацкий вопрос, извини: есть ли у тебя принципы вообще?

С.П.: Я стараюсь без принципов быть. Привычки, скорее, формируются просто с годами, а так у меня ни принципов, ни авторитетов нет. И никогда не было почему-то. То ли это самовлюбленность с одной стороны, то ли инфантильность с другой, которую я стал воспитывать в себе и взращивать. Либо просто психическое отклонение. Ну, что-то такое.

СФ: Я так понимаю, что в коллективе тебе трудно работать.

С.П.: Невозможно вообще работать. Хотя я пробовал это делать, но меня это утомляет немножко. Я поклонник всего повторяющегося, паттерного: мне нравится все одинаковое, на уровне ритуала. Это с одной стороны. А с другой стороны, мне очень быстро надоедают люди, но это тоже свойство людей – за*бывать. Поэтому коллективный труд ради чуда, он всегда интересней, чем коллективное сосуществование. Труд колдунский является цементирующим. Я пробовал несколько раз в жизни с кем-то в соавторстве выступать...

СФ: Почему несколько раз? Я как раз подвожу к твоей работе в кино. Кино – это же всегда коллективный труд. Тебе тяжело в кино работать?

С.П.: Как актеру мне не тяжело. Как постановщику мне сложнее, потому что тогда нужно решать много колхозных задач, дешевых задач завмага или зверюги, то есть нужно манипулировать людьми. А это не очень приятно. Ну, в принципе это возможно – ставишь задачу и решаешь, какая разница. Это твоя работа. Но мне не нравится.

СФ: Интересно спросить про твою актерскую практику: с одной стороны, ты – тот «Пахом», который живет в тебе, и ты его наслаиваешь на роль? Или ты отказываешься от «Пахома» во время роли? Я не говорю про «Зеленого слоника», я говорю про более поздние фильмы. В «За Маркса...», например, «Пахома» вроде как нет, но иногда он проявляется. Тебе тяжело с этим жить?

С.П.: Мне всегда нравилось личностное высказывание, поэтому конечно везде «Пахом» просто существует в разных состояниях, как и у любого человека существует его четвертое «я». Я стараюсь по законам архитектуры существовать: у нас же гравитация, поэтому должен быть фундамент. А вообще, это зависит от методики выстраивания роли: одни подрачивают, типа думают, а для меня важнее всегда чувствовать и настраиваться. И перед перформансом мне важно настроиться за несколько секунд до него. Важно что-то ухватить – неважно даже что, может быть это будет ошибочный прихват какой-то, но он потом выведет меня, раз уже я сделал шаг туда, вошел и лечу в этом движении. Я многие годы развиваю и совершенствую сверхчувствительность, я так слушаю. Поэтому мне нравится музыка (тихих теней), к которой надо прислушиваться. Так же и в кино: ты слушаешь, а все меняется, сам режиссер меняется на клеточном уровне в процессе работы, у него там какие-то сдвиги происходят. Скорее, это такая форма мимикрии. Как в фильме Германа: «Дяденька, дяденька!» – и финкой – раз. Народный юмор из пивной, очень простые формы работы.

Что такое «Зеленый слоник»? Я там настраивался на персонажа из телевизора про японский театр и одновременно на своего соседа по лестничной клетке. Совместил этих героев, и получился такой странный, немножко оглашенный человек, который должен произнести на сцене японского тетра свою реплику со странным выражением, с такой еб*нутой маской – интонацией.

Вообще, если спросить о моем творческом методе, то момент переигрывания на сцене и в кино для меня – это самое важное. Особенно сейчас, при таком разнообразии всевозможных морд. Сам себе надоедаешь, каждое утро смотришь – ноги свои видишь. Некоторые люди даже кончали жизнь самоубийством, потому что невозможно уже в течение 50 лет носки надевать каждое утро.

СФ: Скажи, как тебе кажется, с чем связана сейчас эта очевидная новая волна популярности «Зеленого слоника»?

С.П.: Ну да, огромная популярность и «Зеленого слоника», и «Пахома». Вообще, если говорить о популярности наших художников, то я самый популярный художник, если понимать под популярностью публичность. Это, конечно, благодаря кино. Ну и образ я формировал и манипулировал по полной. Мне тогда очень нравился тот социальный разрыв, который я переживал, когда днем работал начальником в суперфирме, а ночами снимался в «Зеленом слонике». Так вот путал карты, следы путал, наводил шороху и дыма напускал. И напустился дым, и получилась вот такая сегодняшняя вещь. Это первый момент. А второй момент, если проанализировать, то это произведение, «Зеленый слоник», в своей совокупности качеств очень близко к нашей сегодняшней реальности, поэтому молодежь по-настоящему это чувствует и ценит.

Вообще, это хороший показатель. Вот почему вокруг старых всегда молодые вьются? Чтобы не прекращался жизненный обмен, и чтобы не прерывалась связь времен. И люди поживее, поинтереснее, у которых «молодость еще в душе есть», они всегда будут с молодыми. Неважно, хотят ли они подспудно у молодежи всю кровь выпить или использовать ее в целях омоложения. В использовании тоже нет ничего плохого. Нас же реальность использует. Сначала объявляет, что день начнется, потом объявляет, что сейчас будет ночь, например. Мы можем сопротивляться или каким-либо образом выходить из положения – окна кирпичами закладывать...

Pahom-fan 5

То есть, можно сказать, с одной стороны, о счастливой судьбе «Зеленого слоника», а с другой стороны – о глубоко несчастной моей судьбе, потому что я уже стал старым человеком, а очень не хочется быть физически старым, хочется быть всегда молодым, веселым, беспечным. Вот в 30 с чем-то лет у меня был отличный период. Этот возраст похож на человека, который делает перформанс. Когда одна половинка мозга отвечает за стратегию перформанса, а вторая – за некую абстрактную, экстатическую его составляющую. Именно эти два состояния помогают хорошо все сделать, а не тупо беситься и идиотничать, или наоборот делать все сухо. Это такая схема.

СФ: Заключительный вопрос: ты как-то планируешь свою практику творческую?

С.П.: Планов никаких нет и не было никогда. У меня приемы другие. У меня скорее прислушивание, прилаживание деталей к корпусу жизни.

СФ: По волне, да?

С.П.: С одной стороны, по волне, а, с другой стороны, я естественно фильтрую базар. Все-таки пытаюсь понимать и анализировать ситуацию. А так, чтобы планы... это смешно. В тупые юные головы вбивали и продолжают вбивать всякие слюнявые старички х**ню про стратегию. Тоже мне, стратеги нашлись, полководцы! Да они (молоденькие) себе трусы на жопу надеть не могут, чтобы изнанкой не вышло, а рассуждают о стратегиях. Какие могут быть стратегии сейчас – это просто смешно. У нас в провинциальной Москве сейчас, оказывается, важно иметь стратегию... Еще скажите, что нужно иметь связи, что все дело в связях. Ну, комедия, конечно, но милая. Потому что у нас 4 времени года есть, и есть время одуматься в переходных состояниях...

СФ: Как сейчас. Спасибо...

Беседовал Даня Зинченко

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица