10 Фев

ГРАНИЦЫ БОЛИ

На 44-м Роттердамском международном кинофестивале в программе Everyday Propaganda был показан фильм Олега Мавроматти и PO98 «Дуракам здесь не место». Главный редактор газеты СИНЕ ФАНТОМ Андрей Сильвестров встретился с Олегом Мавроматти, чтобы поговорить о фильме и узнать чуть больше о боли и интернет-вселенной.

Андрей Сильвестров: Расскажи, пожалуйста, как ты начал копаться в интернет-среде и насколько для тебя этот мир интернета серьезен?
Олег Мавроматти: Для меня он очень серьезен. Около 70% моей жизни проходит в сети. И прежде всего потому, что я уже два года работаю со своим партнером из Москвы, с которым мы вместе делаем компьютерную игру. Он намного моложе меня, и он меня как-то принялся просвещать в этой области. Хотя я и до этого считал себя просвещенным человеком, но когда я встретился с ним, и работа пошла, то обнаружилось, что я ничего не знаю. Просто ничего. И за эти два года я как-то влез в эту тему плотно и открыл для себя совершенно иной мир.

durakam zdes ne mesto 1
А.С.: Ты можешь раскрыть имя своего партнера?
О.М.: Его nickname – «PO98», я не знаю о нем ничего. Мы так договорились, что я не хочу ничего о нем знать, ничего не спрашиваю и так далее. Меня такое партнерство устраивает вполне. Я даже считаю, что это один из наиболее лучших видов партнерства, когда ты о своем партнере ничего не знаешь: не знаешь о его домашних заботах, не знаешь, сыт он или голоден, болен или здоров. У нас возникла такая странная форма сотрудничества, в которой мы не говорим друг другу типа: «У меня болит голова – я сегодня не буду работать» или «У меня высокая температура, я заболел. Так что сегодня ничего не будет». Мы делаем вид, что мы такие машины, которых ничего не берет. Если у тебя высокая температура, то ты все равно работаешь. Мы просто об этом не говорим. Мы говорим о работе, и во время этой работы мы коротаем время – прослушиваем огромное количество файлов всяких, которые содержатся в интернете и которые нам кажутся любопытными, познавательными. Именно прослушиваем, а не просматриваем, потому что наша работа связана с визуальностью: мы работаем в 3D редакторах. Вот так появился фильм об Астахове и многое другое. Помимо Астахова, у нас в коллекции целая обойма интересных нам людей. И так случилось, что Астахов оказался первым в этом списке.
А.С.: То есть этот фильм – первый из серии?
О.М.: Да, это первый фильм из целого ряда намеченных фильмов. Я сейчас не буду раскрывать имен, потому что рано им еще знать о том, на кого мы глаз положили.
А.С.: А сколько всего фильмов ты планируешь выпустить таким образом?
О.М.: Не знаю, как получится. Но не меньше пяти. Сейчас у нас точно есть пять кандидатур.
А.С.: А что двигает людьми? Почему они выкладывают эти видео?
О.М.: Вот это очень любопытно. Иногда двигает ими какой-то артистизм природный, желание себя показать, получить какие-то комменты. То есть, это способ сетевого общения. Я думаю, что все эти люди одиноки. Это такой тип людей, они сидят у себя в квартире, жуют какие-то чипсы и запивают все это газированными напитками прямо возле экрана компьютера. Такого человека прежде всего занимают внутрисетевые проблемы, многие вообще не реагируют на проявление внешнего мира. Вот Астахов, он политизирован, но не все такие. Есть так называемые имиджборды: «харкач», например.
А.С.: Что ты сказал? Что это?
О.М.: Имиджборды – это сайты, на которых постят картинки с подписями. По аналогии с «Форчан» американским в России возник такой имиджборд «Двач», на сленге «харкач» или «плевач» и более грубо... Что значит «оплевывать друг друга». Лидеры таких имиджбордов заняты тем, что постят около ста картинок с подписями, репликами, обсуждают, что с ними произошло, обсуждают какие-то сетевые феномены и так далее. То есть очень редко это связано с какими-то внешними проявлениями. Но иногда в таких сообществах случаются чрезвычайные происшествия. Например, около 3-4 месяцев назад один из постоянных посетителей «Двача» повесился в прямом эфире. Он создал скайп-конференцию и по-настоящему повесился. То есть, его процесс суицида наблюдало около 20-25 человек. А процесс был не коротким, то есть он встал на табуретку, затянул на своей шее петлю и потом еще разговаривал. А они все это наблюдали, и многие до конца не верили, что это произойдет. Когда все произошло, они просто отключились. Вот и все.
А.С.: А никто не пытался остановить?
О.М.: Нет, никто не пытался. Были подначивания, а человек... Я не знаю, насколько он на это реагировал, но так или иначе, он это сделал.

durakam zdes ne mesto 2
А.С.: И документация лежит в сети?
О.М.: Да.
А.С.: Это же какие-то запредельные вещи...
О.М.: Вот представь себе, что такие запредельные вещи происходят в этом мире.
А.С.: Но это не запрещено? Это видео не удалено? Следствие не идет ли?
О.М.: Я не знаю насчет следствия. Это очень быстро забылось. Я делал аналитику на этом видео. То есть я на своем канале в YouTube посвящаю некоторые видео таким феноменам, таким чрезвычайным событиям. Анализирую это, пытаюсь понять, почему это сделано, что двигает человеком, реакцию толпы и так далее.
А.С.: Но при этом... Канал в YouTube – это что значит? Какой максимальный охват может быть?
О.М.: Охват канала в YouTube зависит скорее всего от подписчиков и количества просмотров. Это все вариативно. У тебя может быть ноль подписчиков и миллион просмотров, может быть миллион подписчиков и ноль просмотров, может быть и то и другое одновременно. Это все очень странные вещи, которые бесконечно обсуждаются. Обсуждаются новые люди, которые появляются в сети и становятся невероятно популярными прямо через неделю. Почему они становятся популярными, кто их раскручивает? Есть софты для накрутки просмотров и подписчиков, то есть создается фиктивная цифра.
А.С.: А зачем? Какой смысл?
О.М.: Чем больше у тебя подписчиков и просмотров, тем больше власть. Ты становишься реальным Медиа, влияющим на какую-то аудиторию. Соответственно, этой аудиторией очень ценятся такие круглые цифры огромные. Даже если ты накрутил в начале, допустим, миллион подписчиков, люди смотрят: «Нифига себе – миллион подписчиков! Ну, раз миллион, давай и я тоже подпишусь. Наверное, в этом человеке что-то есть, и поэтому я буду смотреть его канал и наблюдать за тем, почему же у него миллион просмотров». Когда после этой накрутки у тебя становится много реальных подписчиков, ты приобретаешь возможность говорить что-то о ком-то. Например, какого-то другого юзера сравнять с землей, уничтожив полностью, или поднять наоборот до небес. То, что называется пропиарить. Например, ты говоришь о ком-то, что человек очень интересный, и ставьте ему лайки, подписывайтесь на его канал и так далее. Это очень серьезно влияет на аудиторию: твои фаны бегут ставить лайки, подписываться на каналы этого человека. И ты за этот пиар можешь брать с него деньги.
А.С.: Это интересная бизнес-модель, но я думаю, что она не очень тебя интересует.
О.М.: Нет, она меня совершенно не интересует.
А.С.: Ты рассказываешь мне о ней, чтобы объяснить мне устройство интернет-вселенной.
О.М.: Ну, в общем да, можно и так сказать. Меня всегда удивляло, насколько люди поглощенные, находящиеся внутри этой виртуальной реальности, странно реагируют на некоторые вещи, которые для них кажутся естественными. Есть такая опция – дарить виртуальные подарки. Виртуальный подарок – это какая-то иконка маленькая с неким изображением, которое ничего не стоит и ничего не значит. И чтобы отправить такой «подарок», люди платят реальные деньги. И только потому, что за это заплачены реальные деньги, эта штука становится ценной. Понимаешь, как странно. Теоретически, ты мог бы перечислить те же самые деньги своему любимцу, как делают суперблогеры: они просят своих поклонников присылать им деньги.
А.С.: А... Вот так вот, да?
О.М.: Да. И кода тебе бросают онлайн денежку во время стрима в YouTube, раздается звук падающей монетки. Это очень важно для тех, кто посылает. То есть, они слышат звук падающей монетки, и у них растет ощущение собственной значимости. В ответ они просят того, кому посылают деньги, передать привет, ну, как на телевидении, как в дурацкой передачке, где передавали приветы...
А.С.: «Поле чудес»...
О.М.: Суть, в общем, та же самая. Людям важно, чтобы это значимое для них лицо, обладающее вот этой медийностью, передало привет Пете или Васе.
А.С.: Это значит стать частью медиа?

durakam zdes ne mesto 3
О.М.: Да.
А.С.: А как ты думаешь, почему это так важно?
О.М.: Я не знаю... Такое странное самоутверждение, понты, которые дороже денег...
А.С.: Когда-то очень давно, в какой-то турпоездке, я помню, что меня сфотографировал фотограф и потом принес мне мою фотографию и говорит: «С вас какие-то драхмы» – тогда еще по-моему не было евро. И я тогда подумал: «Какого черта этот человек хочет мне продать мое же изображение?» Он украл его у меня и хочет мне его продать! А что происходит, когда ты становишься звездой, и все крадут у тебя твое изображение, ты растворяешься в этом мире? И это растворение в медиа мире – это же какая-то разновидность смерти, разве нет?
О.М.: Ну, или разновидность жизни: бесконечное клонирование.
А.С.: Переход в новое качество.
О.М.: Да, да, да. Цифровой вид, так сказать.
А.С.: Олег, мы давно уже знакомы, но я никогда тебе этого не говорил, я с некоторым ужасом наблюдаю за тем, что ты делаешь. У меня то, что ты делаешь, вызывает страшный трепет. Почему? Потому что ты все время апеллируешь к понятию «боль». Мне кажется, что для тебя искусство и боль находятся где-то рядом. Ты все время, так или иначе, указываешь на какую-то болевую точку. Она может находиться в твоем теле или в теле общества, но ты ищешь боль. Прав ли я?
О.М.: Да, ты прав. Это совершенно точное замечание. Действительно, я ищу такие болевые точки. Почему я это делаю? Ты, наверное, хочешь получить ответ?
А.С.: Я не знаю, а ты сможешь ответить?
О.М.: Пожалуй, что нет. Это свойство какого-то моего видения, скорее всего. Так уж я сконструирован, чтобы искать такие точки.
А.С.: Для моего восприятия это такой болезненный момент, потому что я-то устроен по-другому: я все время ищу способы какого-то сглаживания, обезболивания, радости...

durakam zdes ne mesto 4
О.М.: А разве у меня нет ничего смешного? Ну, Андрей!
А.С.: Ой, Олег! Так смешно, что очень плакать хочется. Но за это я тебя очень ценю. Извини. Но я бы никогда на такое не решился. Смотреть все эти блоги – это же испытание.
О.М.: Ты знаешь, я подхожу к этому, как врач, который не боится крови, боли. Который старается как-то больному помочь, хотя бы поставив диагноз. Я могу смотреть все, что угодно. Не просто смотреть на экране, но и влезать в такие ситуации физически. То есть, если я иду по улице и переворачивается машина, из которой вываливаются исковерканные тела, то у меня возникают сразу два порыва: вызвать 911 и вытащить из кармана камеру и снимать. Максимально крупные планы. И то и другое важно для меня одновременно. Но это метафора, конечно.
А.С.: Олег, все твои радикальные перформансы, которые ты делал ранее, были так или иначе тоже связаны с болью. Что сложнее, делать что-то такое со своим телом или собирать такое вот видео с Астаховым?

О.М.: Это совершенно несопоставимые вещи. Задачи, цели абсолютно другие. Но ощущения от Астахова у меня, может быть, более болезненные, да. Когда ты проводишь эксперименты над своим телом – это такое концептуальное естествоиспытательство. То есть ты знаешь, что хочешь сказать, знаешь, зачем ты это делаешь, и одновременно у тебя есть такой шкурный интерес: узнать, как на самом деле это происходит. Такое любопытство ученого или режиссера. Узнать, как тело реагирует на те или иные вещи. Ну, ты понимаешь, о чем я.

А.С.: Теоретически, да...

О.М.: В случае с Астаховым, это лишь продукт чудовищной машины пропаганды, которая этого человека полностью выкрутила, как проволоку, и слепила из него какую-то другую фигуру. И понятно, что ужас, возникающий от созерцания мощи этой машины, гораздо сильнее. И Астахов – всего лишь наиболее показательный пример демонстрации ее мощи. Такие ужасные изменения, происходящие с человеком, страшнее любой физической боли, любого перформанса.
Страшно оттого, что ты ощущаешь собственную беспомощность. Ты ничего не можешь сделать, никакие аргументы не работают. Ничего не работает: ни визуальные примеры, ни словесные, ни текстуальные – никакие. Ничего нельзя с этим сделать. Ты бьешься лбом, объясняешь и видишь, что на тебя смотрят слепые глаза, и уши не воспринимают то, что ты говоришь. Мозг, видимо, тоже в другом режиме работает. Разве это не страшно? Получается, что мир можно так легко включить, выключить, перезагрузить, насыпать кому-то в голову совершенно другой песок.
Разве не ужасались и не удивлялись тому, как во время Третьего рейха люди на все реагировали иначе? Почему? А сейчас я вижу, почему. Потому что ТАК работают все эти механизмы, работают до сих пор. И даже на другом качественном уровне более успешно работают.

А.С.: И все-таки, мне интересно, где та граница, в пределах которой важно присутствие боли? Когда я смотрю на картины Ван Гога, например, я понимаю, что мы его любим, потому что там есть боль. Но существует ли граница, за которой не должно быть боли? Или боль всегда должна присутствовать в искусстве?

О.М.: Почему «должна»? Это свойство, повторяю, чисто индивидуальное. Человек так устроен, у него есть определенный вид нейронов, так называемых симпатических нейронов, отвечающих за сопереживание этой самой боли. Так или иначе, любое человеческое существо так устроено. Кому-то из этих человеческих существ кажется важной эта боль, которую он каким-то образом репрезентирует. Но этого не все хотят, потому что это будоражащие известия. Есть две новости: одна плохая, а другая – хорошая. Плохую слышать никто не хочет. Плохая – это то, что мы все умрем, а хорошая – что не сразу.

А.С.: Олег, я действительно очень рад, что случился твой фильм.

О.М.: Спасибо, Андрей.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица