19 Март

Музейные часы, музейные пространства

Кино родилось как забава. Оно было доказательством в парú о беге лошадей, помогло исследовать полёт птиц, посмешило людей на ярмарках видом раздувающейся головы и напугало посетителей кафе мчащимся поездом, который стал реальностью, пронзив гладь белой простыни. Искусство вообще начинается как забава, но не досужая, а магическая, странная и завораживающая. Кто-то прикоснулся к натянутой жиле, кто-то измазал ладонь в охре и прикоснулся к стене пещеры, кто-то придумал рифму. Кино тоже началось с крохотного события, которое тем не менее выросло в огромное искусство, осенённое удивительной магией, – с движения света на экране.


И вот возраст кинематографа уже больше века. Кино поселяется в музее. И как-то это странно и даже немного страшно, словно бы это новое место жительства накладывает на кино печать одряхления. И вот уже многим зрителям, которые в термине «музеефикация» слышат «мумификация» и связывают музей с чем-то грустным и пыльным, вроде облагороженной тюрьмы для искусства, кажется, что кино уже можно списать в архив. И это, безо всяких сомнений, самое ужасное заблуждение, которое можно себе представить.
Им заражены не все, и это заблуждение можно было бы вывести за скобки, закрыть на него глаза, если бы оно не обворовывало зрителя. Видя в музее тюрьму для искусства, человек сам себя ввергает в состояние скудности и нищеты. Поэтому важно научиться видеть в музее не место хранения, а пространство встреч. Музей кино – это место, в котором нужно встречаться с кинематографом. В конце концов, эти встречи возможны лишь потому, что музей сохраняет кино.
Иногда это встречи с невозможным – бесценные встречи. Музей – это ведь не только просмотровые залы, где можно «встретиться» с фильмом и «познакомиться» с неизвестным режиссёром, актуализировав для себя прошлое, но и ряд экспозиций, в которых представлены все этапы рождения кино. Это пространство тайны, в котором можно узнать то, что не отражено на экране: здесь существует «Бежин луг» Эйзенштейна, восстановленный по срезкам, экспонируются фотографии гримирования Жана Маре в роли Чудовища и Бригитты Хельм в доспехах робота на съёмочной площадке «Метрополиса»; вот одна из сотен целлулоидных лап норштейновского Волчка, а вот – фотопробы к «Приключениям Шерлока Холмса и доктора Ватсона» Игоря Масленникова, из которой следует, что Холмса мог бы играть не Ливанов, а Кайдановский. И это ни в коем случае не пространство ностальгии – это пространство живого прошлого, требующее работы фантазии («Какой бы он был, Кайдановский в роли Холмса?..»). И в этом музейном жесте, сохраняющем принадлежащие кинематографу вещи, нет никакого фетишизма, потому что каждый предмет уже не просто материален, а становится слепком памяти, маленькой пружиной, которая позволяет обрести время. Так Музей становится тем пространством, из которого изгоняется риторическое восклицание: «Какое же кино мы потеряли!» – он для того и создан, чтобы ничего не терять.
Музей становится также и территорией воспитания – особенного, лишённого пафоса морализаторства. «Музей – это скучно», – таково расхожее мнение тех, кого годами накачивали наркотиками быстроты и зрелищности. В пространстве Музея можно очиститься, изжить из лексикона слово «скука», которое совершенно не совместимо со словом «кинематограф». Для этого существуют музейные стратегии, детально изложенные в «Общей концепции Российского Музея кино» Наума Клеймана и основанные на исследовании истории кинематографа и определении векторов его изменения. Музей кино является пространством работы и сопротивления зрителя тому, что насаждается под давлением бюджетов, рекламы и постоянной игры на понижение.
Но даже те, кто постепенно расчерчивают это пространство, рассматривают словосочетание «Музей кино» как нечто тревожащее и даже раздражающее тем, что музеефикация переводит фильм в разряд экспоната, каталогизированного, классифицированного, с наклеенным ярлыком «Единица хранения № ...». Но не музеефикация является причиной культурной амнезии, а недостаточное внимание и короткая память, которые ввергают в забытье даже те фильмы, которые не хранятся в музее. И именно музей должен стать пространством памяти, но памяти не замершей, а активной, постоянно возвращающей зрителя к прошлому – не мёртвому и застывшему, а к прошлому как фундаменту настоящего и будущего.
Эта особенная педагогика является ещё одним направлением работы Музея кино – в нём развёртывается учёба в смысле «разведки боем», когда обращение к прошлому позволяет восстановить связь с настоящим и наметить векторы будущих изменений. Важно то, что работники Музея – это хранители памяти, навигаторы, трассировщики. Впрочем, тема памяти не столь проста, так как при «...установке на игнорирование или искажение фактов во имя сиюминутных задач архивные и музейные фонды не только не нужны – они мешают...» (Н. Клейман), и это отдельная актуальная проблема.
Чтобы увидеть Музей кино как пространство памяти, сопротивления и учёбы, следует прояснить ещё один аспект. Наш век – это время индивидуализма: одиночки смотрят кино, затем слышен их одинокий голос, защищается одинокое мнение, кипит их одинокая борьба. Музей кино становится коллективным пространством для этих людей, непохожих друг на друга, может быть, взращивающих свой индивидуализм и даже мизантропию, людей жёстких и порой непримиримых взглядов. Речь не идёт о некой «семейной» жизни, когда все говорят по порядку, по-прежнему извлекая на свет свои одинокие мнения. Вернее всего то, что в Музее кино коллективность рождается на более тонком уровне – уровне кинематографа как искусства. Это странное безмолвное пространство общности, когда несколько сотен пар глаз смотрят в одну сторону. Такая коллективность мощнее всех слов, которые будут сказаны после сеанса. Не то чтобы эти слова не нужны – я уверен, что из обсуждений в Музее кино могут рождаться интересные исследования – дело в том, что единение взгляда не требует слов и объяснений.
И здесь термин «музей» есть нечто такое, что бесконечно радует, так как он находится максимально далеко от религиозного дискурса. Без сомнений, просмотр фильма – практика, отличающаяся разработанностью ритуала, нечто вроде секулярной религии, но музейное пространство не требует дополнительной нагрузки, прибавочного сакрального смысла. Кино постоянно хотели сделать религией – пусть даже на уровне сравнения или метафоры – от массовых религий мейнстрима до катакомбных практик синефилов и одиночек-еретиков. Нет, в Музее кино единение вовсе не религиозное – это коллективность чуда искусства, общность людей, которые не нуждаются в пастыре: повторюсь, работники Музея – это мнемоны, хранители истории, помощники и устроители встреч с кино, тактичные знатоки, которые не превращают свои знания в причину давления на зрителя.
В Музее кино работают люди, влюблённые в кинематограф, и это поистине важно, так как именно любовь становится залогом памяти и мышления. С любовью восстанавливать связь времён – в этом заложена тщательность и планомерность работы в Музее. Вспоминать с любовью – а в этом ни больше ни меньше смысл культурной практики музеефикации. Смотреть с любовью – и вот уже скука изгоняется из размышлений, ведь определить кино как «скучное» означает не пытаться его понять. Музей кино – это территория общности, такой она есть сейчас и такой она может быть и дальше, если мы, зрители, увидим её настоящую сущность и войдём в пространства памяти, мысли и любви – пространства кинематографа. Войдём и останемся там, проживая часы просмотров и размышлений, заново узнавая прошлое, ощущая настоящее и прозревая будущее. Вместе.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица