30 Июль

Трудно быть

Фильм Алексея Германа «Трудно быть богом» – работа политематическая, и для того, чтобы разобраться в проблемах, которые связаны с каждой её темой, прежде всего следует вывести аналитические построения с поля оппозиции «шедевр»/«не шедевр».

Это обусловлено тем, что подобные размышления совершенно непродуктивны, так как вся энергия уходит на доказательства того, что фильм Германа – шедевр или же на доказательства противоположного. И даже несколько больше: если критику-апологету шедевральности удаётся система доказательств, то ярлык «шедевр» словно бы запрещает дальнейшие критические разыскания; если побеждает критик из другого лагеря, то все его доказательства тратятся не на обсуждение проблематики фильма, а на выявление его недостатков. Из-за этого проблемы, определённые в фильме явно или скрыто, остаются не проанализированными.
Прежде чем к ним перейти, всё же следует набросать «объективку» фильма, но весьма и весьма скупо. То, что «Трудно быть богом» является фильмом высочайшего профессионализма, кинематографической работой, отмеченной мастерством во всех отраслях кинопроизводства – факт бесспорный, и попытка его развенчания походит скорее на кликушество. Однако не следует зацикливаться на широкоизвестном перфекционизме Германа, так как это путь к размышлениям о «шедевральности»; отточенное исполнение – сторона лишь внешняя, впрочем, без которой фильм не состоялся бы. «Трудно быть богом» действительно штучная работа, которую можно узнать по одному-единственному кадру, но вряд ли это единственное, что в ней интересно; если это было бы так, то фильм так и остался бы просто памятником ремеслу.
И уже столь перфектное исполнение определяет важную проблему кинематографа, пусть она в фильме и не является первостепенной. Это проблема реализма и в общем случае категории реалистического. «Трудно быть богом» – убедительный образец нереалистического кино. Чем больше Герман наполнял фильм аутентичными деталями, тем он всё дальше и дальше уходил от аутентичности. Те критики, которые пытаются поймать фильм Германа на несоответствии Средневековью, запутываются в собственных сетях. «Трудно быть богом» – фильм не только не о Средневековье (пусть даже инопланетном), но и вообще не о реальности. Это фильм-сон, вторая вершина онейрического кино после германовской же работы «Хрусталёв, машину!»
Не важно даже и то, что сам Алексей Юрьевич не раз подчёркивал, что он запечатлевает на плёнку свои сны (см., например, эпиграф к материалу в «Искусстве кино» № 6 за 2013 год), пусть это также является косвенным доказательством выдвинутой гипотезы, важнее то, что стремление отобразить реальность во всей её фактурности и детальности превращает получившееся отображение в сон. Любой человек, который разговаривал с кем-нибудь или же убегал от кого-то во сне, без усилий опознает в фильме «Трудно быть богом» приметы сна: вязкие или разорванные реплики, безреферентную речь или говорение хором и невпопад, онейрические афоризмы, медленную утомляющую канитель действующих во сне персонажей. Скудная по сравнению со всей фактурностью фильма его концовка представляется пробуждением в реальность.
Герман своими последними двумя фильмами (наверное, в этот ряд с оговорками можно поставить и «Лапшина») окончательно определяет путь своего творчества – от реализма через гиперреализм к отображению сновидческой реальности. Чем больше он сгущает реальность, добиваясь максимально точного отображения исторических реалий и фактур, тем проще реальность опрокидывается в сон. Это удивительный опыт не только в области кинематографа, но и во всём искусстве, результаты которого однозначно свидетельствуют о специфическом пути развития реализма.
Речь персонажей фильма и весьма вольное обращение с повестью Стругацких стали ещё одним поводом для критики фильма, выражавшейся в том, что Герман из литературной экшн-истории сделал почти ненарративный фильм, в котором не только нет действий (меж тем скелет фабулы повести сохранён), но и великолепные литературные пассажи проборматываются кое-как и звучат неотчётливо. Я уверен, что давно следует понять, что экранизация – это изнасилование кинематографом литературы, после которого, если не случается аборт, рождается особенный ребёнок. Возможно это покажется парадоксальным, но именно оставшиеся в фильме чеканные фразы из повести Стругацких в диалоге Руматы с Будахом выглядят нарочито, словно некие инкрустации. Это относится и к придуманным Германом и Кармалитой афоризмам о противопоставлении разговора и беседы, а также мудрости табачника с Табачной улицы, которая совершенно излишня для того, кто внимательно посмотрел фильм. Герман по-своему продолжил темы Стругацких в кинематографе, но в фильм прорвались интонации, невозможные в выдуманном им Арканаре – именно поэтому Леонид Ярмольник так и не смог произнести верно фразу о сердце, полном жалости.
Герман логически вывел свой Арканар из повести Стругацких, примерно как Тарковский, размышляя о постановке «Гамлета», логически продолжал мир Шекспира в своих авторских построениях: «Там должна течь кровь, а не водица, и металл должен быть металлом, а не крашеным картоном. И грязь ощущаться в полную меру. Грязь. И чувства такие... точно сало капает... Вы знаете, сколько раз употребляется у Шекспира это слово – сало? Сало... сало... сало... Сало и грязь – вот атмосфера, в которую попадает Гамлет» («Искусство кино», № 4, 1998 год). Смело можно продолжить: «И в которую попадает Румата»; в определённом смысле «Трудно быть богом» Стругацких является парафразом пьесы Шекспира, Румата – это Гамлет, сделавший свой выбор. В своём фильме Герман делает тему выбора важнейшей, заостряя её максимально; он изобретателен и в отсылке к Гамлету: если у Стругацких Румата «присваивал» себе монолог «Быть или не быть?» ещё сомневающегося Гамлета, то у Германа – пастернаковского «Гамлета», который уже наметил «распорядок действий».
Герман как демиург (и демиург весьма мрачный) создал Арканар как мир, в котором вначале не было Слова. Это мир желаний, рефлексов и интенсивностей, в котором слова словно бы родились из бессловесной материи, и, соответственно они и получились такими бесформенными, вялыми, словами-выблядками. Арканар Германа – это мир ещё до разделения небес и тверди, мир, в котором всё смешано: слова, еда, экскременты; разделения добра и зла не существует, белые розы нужны для осыпания вельможного зада, рот приравнен к анусу, слова прожёвываются, проглатываются, смердят дерьмом. И всё это наличествует как положение вещей.
Краткое отступление о красоте. При просмотре до некоторого момента остаётся надежда, что в этом ужасном коловращении сна, выстроенном и запечатлённом столь мастерски, всё же появится проблеск пусть не красоты, а силы, которая отделит красоту от мерзости. Это эпизод, в котором Румата видит на закопченной стене фреску, пристально смотрит на написанное лицо, проводит по нему рукой. Это момент, в котором сталкиваются два мировоззрения, две культуры: в одной есть понимание красоты, в другой не просто нет красоты, а не существует различения красоты и уродства. В мире Арканара даже нет красоты как аномалии, пусть гармоничные черты лица Руматы относительно физий уродов (конечно же, с современной земной точки зрения, с точки зрения усреднённого стандарта красоты), – редкость из редкостей. Конец отступления.
В фильме остро ставится проблема зрителя, а, точнее, наблюдателя за наблюдающим, то есть за доном Руматой. Для современного зрителя арканарское положение вещей пока ещё не представляется однозначным и знакомым (и это радует!) и поэтому зритель вслед за Руматой примеряет на себя роль колонизатора. Бремя белого человека – бремя гигиены. Зритель, принимающий душ дважды в день и считающий эталоном красоты депилированный лобок и отбеленный анус (стерильность как идеальная красота нашего времени), полагает, что, вычистив авгиевы конюшни Арканара, можно решить культурную проблему грязного Средневековья и начать чистенькое Возрождение. Несомненно, глупо призывать зрителей зарастать грязью, а вместо мытья окуривать промежность дымом сушёного чеснока, но следует помнить, что до сих пор существуют цивилизации, в которых отсутствие гигиены не является признаком отсутствия культуры. Достаточно вспомнить французских королей, которые мылись два раза в жизни (при рождении и после смерти – то есть, по большому счёту, никогда и не мылись) или элегическую картину утреннего умывания в Ганге рядом с плывущим обгоревшим трупом.
Также вспоминается пропитанный злой иронией роман Брайана Олдисса The Dark Light Years (в русском переводе – «На белой полосе» или «Градгродд»), в котором контакт с пришельцами окончился для последних почти полным истреблением. Дело в том, что их цивилизация, отмеченная высоким уровнем развития литературы, теологии и экологии (космический корабль они выращивали из стручка дерева), основывалась на существовании в окружении собственных экскрементов, необходимых для жизненного цикла. Один из персонажей этого романа, директор Экзозоопарка, выдвигает объясняющую максиму: «С нашей точки зрения, цивилизация измеряется расстоянием, на которое человек отдаляет свои испражнения». Она означает, что любые размышления и действия о чужом сообществе всегда будут связаны с наличествующими воззрениями, то есть проблема наблюдателя никуда не исчезает.
Удивительным жестом художника является то, что Герман не оставляет в состоянии покоя этот мир, в котором всё смешано. Положение вещей содрогается событием – но это не финальная резня в Арканаре, а показ того, как среди огрызков, ошмётков слов и куч дерьма, то есть в пространстве максимальной энтропии, зарождается ток желания. Несомненно, это желание власти. Зритель должен быть весьма внимательным, чтобы рассмотреть в этом месиве первые признаки перехода от «серости» к «черноте», – и это огромный зрительский труд. Нужно успевать за Германом – пусть фильм развёртывается медленно, есть вероятность не успеть, не увидеть, не понять. Но очень важно разглядеть эту удивительную черту человека – желание быть властителем, пусть даже и такого омерзительного мира. Жаркое желание быть королём выгребной ямы. Царём обломка, летящего в космосе. Императором радиоактивного пепла.
Во время просмотра труднее быть не зрителем, а оставаться в трезвом уме. И здесь определяется новая проблема – возможно, историческая. Зритель быстро устаёт, будучи планомерно нагружаемый образами мерзости, и начинает воспринимать всё как положение вещей. Зритель, что наиболее чудовищно, начинает говорить о восхитительности мерзости, отыскивая в фильме изысканность кадрирования и мизансцены – и это-то в фильме Германа, у которого смердит само изображение! Человек вообще очень быстро ко всему привыкает – это тема и Стругацких, и Германа. Несомненно, такое положение не означает, что нужно сразу же всех стереть с лица Арканара или оставить гнить дальше, а требует, чтобы это анализировали и познавали. Это очень актуальная ситуация, когда ложь и мерзость проходит мимо нас, становясь привычным обыденным делом. Положением вещей. Проблема дона Руматы в том, что он так и не смог попасть внутрь, оставаясь наблюдателем извне. А разница местоположения огромна: наблюдатель навязывает своё положение вещей, а существующий внутри его, может его менять, пусть даже и дистанция будет недостаточной для осмысления своих действий. Однако и здесь есть страшная ловушка: можно находиться внутри положения вещей и постепенно становиться его частью.
Последняя тема в данном эссе, касающаяся фильма Германа, – детская тема. Мир Арканара, созданный режиссёром, это мир несозревший, детский. «Трудно быть богом» – детское кино, не в смысле «кино для детей и юношества», а в смысле «кино, запечатлевшее детское отношение к миру». Довольно сложно избавиться от фрейдистско-лакановских психоаналитических ассоциаций, но более понятно становится, если о них не вспоминать; дон Румата – воспитатель в детском саду, где дети играют с испражнениями, едой и словами с одинаковым интересом, не выражая никакого отвращения и не определяя никакого желания для разделения мира, его дифференциации. Мальчику, который ковыряет палочкой в заду мёртвого монаха, интересно так же, как и в случае узнавания новых слов или во время игры с едой. Мир Арканара – это мир чистых (простите за каламбур) желаний, жестокости и интенсивностей ребёнка, в котором съесть пирожное равно сломать нос другому. Нет ни жизни, ни смерти, ни красоты, ни уродства, ни доброты, ни жестокости – мир только начинается, ребёнок только начинает взрослеть. И нужно быть особенно внимательным, наблюдая его рост.
Возвращаясь к онейризму «Трудно быть богом», следует отметить, что его восприятие как сновидения позволяет выстроить защиту от прямых интерпретаций его тематики как политического, социального или профетического высказывания. Отыскивать аналогии или пусть даже непрямые метафоры в пространстве сна – практика весьма рискованная. Полагать фильм «Трудно быть богом» уроком, который нам преподал Алексей Герман перед тем, как ушёл от нас, весьма сложно, ведь извлекать прямые уроки из запечатлённого сна, не важно чужого или своего, скажем мягко, действие неоднозначное и не выдерживающее критики. Хотя, может быть, действительность стала настолько иссушенной, что нам только и осталось брать уроки в страшных снах настоящего Художника.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица