05 Окт

Двадцать вечеров с Годаром. Вечер семнадцатый

Мы проведём с вами двадцать вечеров вместе с Жаном-Люком Годаром. Один вечер – один фильм. Никакой ретроспективы – мы будем полагаться на случай и доверяться желанию. Итак, смотрим фильмы Годара и размышляем о них вместе.

Вечер семнадцатый: «Увы, мне» (Hélas pour moi, 1993)
Можно ли рассказать историю, не рассказывая истории? Не двигать события, а сразу выдать их все? Не передвигать персонажей по шахматной доске нарратива, а дать им возможность жить своей жизнью? Годару удаётся ответить на эти вопросы фильмом «Увы, мне» – совершенно потрясающим своей герметичностью фильмическим опытом.
Жить своей жизнью для персонажей этого фильма в бóльшей степени означает говорить своей речью. И герметизм фильма рождается из-за того, что речь каждого персонажа, задуманная максимально свободной (страшно себе представить сценарий этого фильма, если таковой имеется), размыкающейся вовне, пробегает по своей траектории и эхом возвращается к говорящему. Все персонажи замкнуты в коконы своей речи, но возгораются неким кирлиановым свечением её ауры. Герметичность фильма есть герметичность речи.
Пугающее многоголосие сплетённой человеческой речи было осуществлено в фильме Алексея Германа «Хрусталёв, машину!». У Годара речь замыкается сама на себя, уже не имея истории – рождения, вызревания, умирания. Речь не возвращается к языку; для годаровских персонажей из фильма «Увы, мне» язык словно не предзадан. Нет того фундамента, на котором можно строить дом речи, и она витийствует в воздухе.
Из-за этого и история не рассказывается. Чтобы понять действия каждого персонажа, нужно прожить историю его речи, то есть снять фильмов «Увы, мне» столько, сколько персонажей, и прожить не историю, а истории. Общее повествование не складывается из простой суммы повествований, показанных на экране, потому что получилась констелляция, мозаика.
А тут Годар ещё и воспользовался отрывом звука от изображения – своим фирменным приёмом позднего творчества. В кадре два пространства – визуальное и аудиальное; понять, как они коммуницируют, да и просто определить их расположение во времени почти невозможно. А потом в кадре звучит ещё одна речь, накладываясь на речь, оторванную от изображения – так получается оглушающий эффект от желания показать одновременность действий. Такие годаровские кадры похожи на «Алеф» Борхеса.
Но даже если кадр отмечен аудиовизуальным единством, то он всё же пытается показать одновременность мира: в нём может быть до десятка планов, каждый из которых живёт своей жизнью – пароход, обнимающаяся пара, вуайёр за деревом, мусорщик, человек с книгой. Если хоть на секунду задуматься о единстве мира в его бесконечном количестве историй, то можно усомниться в собственной рассудочности.
Этот кинематографический опыт Годара особенный ещё и из-за того, что, удаляя на второй план понимание истории как причинно-следственной цепи, отсутствующей в фильме, он приближает на первый план неоднозначную и спорную вещь: история – это изменение поз и света. Годар рождает понимание фильма из метаморфоз света – как только слова проговариваются про себя, изо рта высвобождается солнце и пронзает лучами. Простейший опыт с постепенно закрываемой диафрагмой камеры демонстрирует изменение лица при разной силе освещения. И более того – демонстрирует, как меняются ощущения зрителя, который видит эти приключения света и лица.
Конечно же те, кто не чувствует изменения света, а пытается разобраться в речи (а мы в той или иной степени опираемся на речь), ничего не поймут. Слишком много разговоров, обрывков и бессвязной речи. Наверное, нужно выучить закон молчания и вернуться к свету.
А потом Годар делает пируэт. Так от клубка убегает нить, а из одновременности событий рождается история для двоих, а может быть, троих – сложно сказать. Ещё внутри клубка можно было увидеть появление работников службы связи. Ангелы, как знаки Пришествия. Вот поэтому и трудно сосчитать, сколько героев в этой истории – Симон, Рашель, а, может быть, ещё Кто-то. Но нить снова запутывается клубком, снова возвращается человеческий мир с его многоречием и множеством событий.
Кинематограф Годара 90-х и его вершина выражения в фильме «Увы, мне» – это кинематограф чистого события. Чистое событие – это образ, который в данную секунду отделен от других образов. Нет ни истории, ни причины, ни следствия, ни времени, ни тьмы, ни света. Но всё это появляется, когда показывается другое чистое событие. Между ними нет связи, но она находится зрителем, резонирует в нём. Герметическое размыкается – вереница образов, чистых событий, витийствование речи позволяет размышлять о мужчине и женщине, мужчине и Боге, женщине и Боге. О мужчине. О женщине. О Боге. О мире.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица