Сразу оговоримся, что в заглавие вынесена мысль нами совершенно не пропагандируемая и, вероятнее всего, неверная...

Появился на свет божий еще один роман Пелевина Виктора Олеговича. Это очень хорошо. Писатель он интересный, а многими и любимый.

Правда, Пелевин не мой любимый писатель. У меня нет любимых писателей вовсе. Ну что, я люблю Булгакова потому, что он написал «Собачье сердце»? Нет. Я люблю не Булгакова, а «Собачье сердце». Булгаков для меня в этой оркестровке – дирижер, машущий палочкой. А раз я не могу сказать, что у меня есть любимые писатели, то и Пелевин не мой любимый писатель. Но он не есть и нелюбимый. Хотя нелюбимые у меня есть. А он не такой. Большинство его текстов читать очень интересно. А еще большее удовольствие слушать их в студийном исполнении. Свежее, быстрее и яснее. Одновременно можно рулить баранку или чинить чего-нибудь, сосредоточенно вслушиваясь в голос чтеца. А когда сам читаешь Пелевина, то возникает ощущение, что и буквы так расставлены вместе с абзацами, что уже и они участвуют во всеобщем пелевинском заговоре. Да и сам писатель воспринимается как одна большая мистификация. Но так и должно быть.

Пока даже дружелюбный Акунин был закрыт за семью печатями, и про него только толковали как про Георгия Шалвовича, а то и как про Бориса, автора Фандорина, – интерес был более живым и трепетным к этому демиургу. Потом пошли открытые стенки, блоги – и всё. Тайна, желаемая народонаселением, растворилась, как кусок крепкого рафинада в горячей заварке. Пелевин «держит спину» таинственности. Сколь может, столь и держит. Это очень грамотно. Писатель не небожитель, но должен стоять за поворотом всегда. На балкон он может выходить только по большим праздникам и с лицом, прикрытым платком. Платком с непонятной читателю монограммой (хорошо бы). Но это я увлеклась. Чтение долгое Пелевина в самолете, на исходе краснеющего дня, подвигает невольно меня к барочности изложения.

Итак, Пелевин, писатель, завуалированный легендами своего и чужого изготовления. Однажды он подарил некоей женщине туфли, в которые нельзя было вставить ножки. А, может, такого и не было. А если и было, то что с того? Есть ли Пелевин, нет ли Пелевина. Велосипед, буддизм, бассейн. Зеленый чай и груша. Та, по которой он вроде бьет. Пелевин стал логотипом, товарным знаком. Молчаливый человек в очках. Это твой город. Твоя война и твоя игра. Реальность есть идеальный оксюморон всего того, что взаимоисключает и подтверждает самою себя. В школе ему говорили про его сочинения по литературе: «Это нехорошо. Ты не вкладываешь душу». Расхотев получать тройки, он сделал вид, что понял, чего от него хотят. Так появилась Теплота. «Теплота» пелевинских текстов уверяет нас в том, что им был внимательно прочитан ранний Искандер и выборочно Булгаков. Взят на вооружение Гессе и Кастанеда. Пелевин звучит примерным, идеальным гуру в беседе с тупым журналистом. Легко подхватывает тему и реагирует ловко от обратного. Вопрос интервьюера: «Может быть пойдете на контакт сегодня?» Каким же может быть ответ, кроме как замечание о том, что в природе вообще контакты относительны. «Есть ли контакт между буквами, например?» Трагедия жизненного промаха складывается из замусоленных карт раскладываемого пасьянса по одним и тем же схемам, не позволяющим переключиться на что-то новое для собственного развития и проветривания. Искренность для поэзии, не для интервью. Служить можно женщине и в театре. Вообще же, мне думается, Пелевин боится, что его обыграют, не знаю в чем, но в ответах он идет на опережение, запутывая следы и манипулируя смыслами. Впрочем, про него самого все есть в его же текстах. Там оно спонтанное, личное, и целиком все о нем, о Пелевине.

Итак, что за новый роман перед нами и что за название. «Любовь к трем Цукербринам?» Звучит, как «Любовь к трем апельсинам» Карло Гоцци, с уклоном в сторону сладкого корня фамилии отца-основателя сине-белой социальной сети Марка Цукерберга с окончанием в виде фамилии основателя Гугла Сергея Брина. Это понятно. В конце концов роман об иллюзии этого века и о реальности, о сисадмине-трувере и третьем глазе и об играх то ли во сне, то ли наяву. Перед нами сказочная фьяба, появившаяся впервые на прилавках в начале сентября 2014 года. Как и в «Любви к трем апельсинам» в романе Пелевина почти нет реплик, а есть только фабула, рассказываемая героями. Что же у Гоцци там были за перипетии с принцем-несмеяном Тартальей, которого только смех мог излечить, и кто там не хотел излечения принца – мы сейчас разбирать не будем. Вспомним только, что рассерженная фея Моргана наслала на Тарталью страшную и неутолимую любовь к трем Апельсинам, которые он успешно себе раздобыл. В общем, все закончилось свадьбой, Чары распались и Нинетта некая, обретенная принцем, снова из голубки, в которую коварно была превращена заклятьем, превратилась в девицу. Тарталью так и не получилось заколдовать в дикого зверя. Весельем оборачивается пьеса, гости обривают крыс и пускают их по столу, и к тому же все чихают от табака, рассыпанного по тарелкам в шутку. Всего всякого разного понамешано и у Гоцци и у Пелевина, как в хорошем итальянском оперном либретто. Поди разбери, кто кому и по какому поводу.

Начнем с того, что сюжет романа мы пересказывать не будем. Какое-то это странное занятие, а тем более по отношению к прозе Пелевина. Пересказывать не будем, но основную линию фабулы наметим. И то приблизительно. Даже сам автор не смог бы точно выразить основную идею ни одного из своих произведений. Я надеюсь. История приблизительно о том, как коварные Птицы с неумолимой жестокостью и планомерностью пытаются уничтожить Вепря-творца с помощью катапультирования в него разных особей-снарядов человеческого рода. А тем временем, приблизительно тем, некий Кеша, сисадмин-поэт из издания «Контра.ру», наделенный даром-глазом и миссией Кеклопа-ясновидца, устраняет непредвиденности в жизни человечества, могущие привести к невычисленным последствиям. Кому-то понравится читать про агадотликих Птиц с египетскими головками крючками, кому-то – больше про будни протагониста Иннокентия, судя по имени вполне невинного, вернее абсолютно открытого к поступаемой и внедряемой в него информации. «Душ окатил меня страшной правдой о состоянии районного водопровода», «Дверь в ванную успела сообщить мне..», «Творог и итальянское оливковое масло..» Все сообщало Киклопу цепочку последовательностей, вьющихся вокруг того или иного продукта или явления. «А чай... лучше бы я никогда не видел, кто и как сгребает их в кучи». Нужно было реагировать на все очаги зарождающегося дисбаланса и вовремя снабжать крикливых гражданок в трамваях зонтиками с тяжелой синей ручкой. Такой гражданке предстояло запустить ударом промеж глаз колесо событий в нужном направлении. Миссия пелевинского Кеклопа состояла в том, чтобы гасить «волну», создаваемую от непредвиденных возможностей. У ясновидения Киклопов были границы, очерченные русскоговорящим миром и географической принадлежностью. Это история про еще одну систему. Систему отдельную и подобную другим одновременно. «Видишь ли, системе не важно, кто кого трахает, ты ее или она тебя. Ей важно, что ты занимаешься с ней любовью, даже если это любовь со знаком минус. И она хочет, чтобы ты делал это всегда...» Мир построен на диалогах, как бы ты их ни вел и с кем бы ни вел. И лучше, чтобы вел, чем вовсе не поддерживал. Потому что отсутствие реакции на раздражитель обрушивает систему. Заметить, правда, стоит, что фраза, начинающаяся с вводного «Видишь ли..», насторожила меня заложенной в ней изощренной казуистичностью.

В романе «много слов» и сам текст слегка неровный. Но это не значит, что нам не понравилось, или мы что-либо критикуем. Отнюдь. Это значит только, что роман многостраничный и витиеватый, что, впрочем, вполне присуще стилистике или там манере, чему хотите, этого талантливого и культового автора.
После прочтения романа остается впечатление, что обо всем, о чем можно было сказать на тему блого и фейсбукосферы, было Виктором Пелевиным сказано вот этим вот текстом. Даже такой образ, как «тролль-поэт», и тот учтен и всячески нежно препарирован «от гребенок до ног». Немного даже становится обидно, что то, что ты понимал и постигал в течение последних лет, скрипя своими мыслительными зацепками и смутными прозрениями, тебе выдали на гору в одном романе, пусть и набросав в одну кучу все твои собственные впечатления и догадки. Но и очевидно, что в твоей собственной голове все эти люди, птицы, вепри... как там... «..львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы» плутают тоскливо в еще более запутанном лабиринте в поисках гипотетического исхода. И долго бы блуждали, если бы не встретили текст Пелевина. Узнавание в чужом своего есть черта хорошей вещи, есть признание ее тобой. Текст воспринимается, как твой собственный, тобой же и вынесенный текст или идея, по невероятной случайности или умыслу у тебя же и заимствованный, но не тобой рожденный. В этой маленькой шкатулке – что угодно для души. Все из последнего, дайджест насущного контента для всех, более чем часто прибегающих к источнику социальных интернет-потоков. Нет только коня. Или даже коня в пальто. А уж очень много его было в этом году, году имени синей лошади, повсюду и у всех. А тут нет. Может, о лошади будет следующий роман мастера. Многое же из остального имеется. Даже перечислять не станем, настолько всеобъемлющим поле соцсети вдоль и поперек от пейджеров до айфонов и так далее представляет роман двенадцатый. А дальше идет скольжение по тексту. Очень быстрое и захватывающее дух.

Человек – действительно общественное существо. Читая и выписывая, сопоставляя и вычеркивая, наблюдать можно со стороны за собой только в кафе, отскакивая от взглядов случайных соседей в плюшевых креслах. «Перверт» – хорошее слово и сразу прямо так удачно встретилось. Доброта и незлобливость помогают быстро забывать встречных. Это, в общем, цитата, то есть не есть моя мысль, при чем тут мы, а пелевинская. Что недурственно. Неприятно заполучить было бы ее самой. Венецианские полуфабрикатные маски белого вида. А ведь была, была такая картинка, такая компания «Вид» с маской из темноты. Мысли, образы, идеи как скакуны нагоняют, обгоняют и встают на дыбы. Откровения превращают человека в подушечку для булавок. Это я по памяти цитирую, потому без кавычек. Запомнилось хорошо. Бог шутит, и он сам шутка и есть, ибо нет ничего вне бога. Всегда я чувствовала, что между зонтиком и Крымом есть связь в пять рукопожатий, как, впрочем, и между всем остальным и зонтиком. Дверной глазок – всего лишь зеркало Ван Эйка и шагаловский глаз Коровы в профиль. Слово «техническое» соседствует со словом «сантехника», что не есть комильфо, но мы закрываем глаза на это поспешание. В этой книге есть «Тот самый», которого именно я так назвала, придумала еще два года назад и обозначила. Это Тот, который знает все. Бог Египетский с птичьей головой ибиса. И тут, надо же, этот мой «Тот, который»... присутствует именно с этой коннотацией: «Тот, который». Я бы только не принимала метафору за каламбур. Она правдивая печатка имени египетского птицеголового божества Тота, а вовсе не дамское юродство. Есть разница между буквой «о», напоминающей монокль, и номером ее в порядке перечисления. Читаешь роман и понимаешь, что читаешь хронику. Нет. Хроники. Включаем дни и обжигаем глину. В чем сила текста, названного, озаглавленного в цукерберговскую сторону? В том, что он пропитался мемами, оборотами и манерами цукербриновского поля. Одна фраза вот эта – «не изменились ни разу» – умиляет и восторгает своей знакомостью. Она вызубрена интернет-пользователями и использователями на зубок и перетекает как устоявшаяся языковая единица из комментария в комментарий, из статуса в статус. «А так-то да», как принято говорить в Перми. Хотя может и не в Перми. Это только так принято говорить, что в Перми.

К моим стопам «Читательницы» возложили «почтительно» сей «скромный труд», предупредив о том, скорее, следуя литературной традиции, нежели из любезности. Что возложило незамедлительно определенные обязательства на меня, как на эту самую, предположительную, из чувства стиля терпеливую и внимательную, хотя бы временами, читательницу. Роман состоит из Оправдания, шести частей и Эпилога. При том первая, третья и пятая части названы общим словом «Киклоп», что и запутывает и держит одновременно нас, как читателей, на тропе одной несворачиваемой никуда мысли. Все Киклоп да Киклоп. Начинается разбор подспудного участия Пушкина в мировоззренческой конструкции протагониста Иннокентия через выявление его кармической связи со стихотворением «Пророк».
Если желать познать мироустройство через рациональное, все заранее шутейное обернется для тебя невероятными научными ходами, которые нужно держать в голове или лучше записать последовательность, как ходы, потому что на очередном повороте восстановить всю карту пройденного маршрута будет невозможно. Шутка станет серьезной вещью и легкость ускользнет, налившись тяжестью дополнительных надстроек, обозначенных воронкой брейгелевской глупости на голове ученого мужа в академическом кресле доктора Фауста. Проще, господа, легче. Или – легче есть проще. Нам напоминают про мириады поводов начала первой мировой войны, например, возможных, но, впрочем, естественно тут не указанных. Про Украину как региональный бастион мировой реакции. Про «воровскую сходку» голосов в сознании человека. Слышать голоса, как известно, можно, если ты шизофреник или пророк. В остальных случаях человек и есть эти голоса. Когда они слышны от третьего лица, в голове человека начинается инфернальное действо, не всегда управляемое. Ну и роль глагола. Роль глагола вообще сложно переоценить или недооценить. В головах на одну сторону развитых в определенном полушарии часть понятийной конструкции с существительными и прилагательными если и не развалена напрочь, то сильно подтерта. В пустом огороде без овощей, злаков, ягод, растений и названий, им данных, торчит частокол глагольных и отглагольных команд. Существительные случайной наводкой подчиняются глаголам. В этом смысле глагол и жгет сердца людей. С помощью простых глагольных команд, понятных и понятых как свои собственные мысли, и управляется человек Киклопом. Среднестатистический, усредненный образ жизни петрово-ильфского гражданина Корейко взят на вооружение Пелевиным для своего сисадмина (как джазово-ассоциативно звучит это: «сисадмин», почти как «се си бон»), для прикрытия невероятной миссии Кикропа от лишнего, ненужного чьего-либо интереса. Далее идет список из знаменитых Киклопов китайского и куновского мифологического происхождений. Работа, вернее служба, которая симулякр – это ли не осознанное счастье сговора с миром, жертвоприношение ему и его институтам повышенной серьезности с нелепой своей вымученной несуществующей значимостью. Птицеголовые страхи. Одна из главок называется «Угроза, угроза, угроза, угроза». Сигнальная частота синтаксиса. Бог Джихаути с головкой-клювом, крюком иероглифом, ибис и джин, страшный бог кровеносной пустыни и ячменного пива с кирпичной крошкой для зловещего окраса. Часть вторая озаглавлена по-евангельски лаконично: «Добрые люди», представляет из себя в частности Историю про Николая и птиц. Про птичью оптику. С ее наводкой виден подробно Древний Вепрь, жонглер и божество. Картинки сада наслаждений Босха приходят в неприятное оживление. Сновидческая подкладка – композиция истории про Николая и птиц. Теория большого доброго Вепря и мира, существующего пошагово. Чтобы двигаться, миру нужны взлеты и падения, нужно зло, коварство, зависть, ревность, обида и месть. Все это было необходимым мотиватором движения и, стало быть, жизни. Зеленое лицо вепря и грусть-тоска от его беспомощности. Вепрь – Пятачок с шариками, на которых не улететь навсегда. Только возглас: «Вини, Вини». Сожаление и горестная досада. Игра в Николая, вернее Николаем. Средневековая игра в саду в золотой мяч двенадцати принцесс оборачивается перебрасыванием Николая. Для любой точно попадающей в цель истории нужна зацепка в мифе. Золотые мячики принцесс, фонтан жизни и клубок нескончаемой нити. Следующей главой появляется Даша, Яйцо. И это новый выстрел в творца. Картины Босха оживают картами Таро. А, может, и не Таро. Даша – носитель мести Птиц, как боеголовка. Творец забрал яйца птиц, и они вправе компенсационно вернуть Вепрю удар. Но мысль о безнаказанном использовании человека против Творца вызвала в Даше надежду на ответный удар Птицам за человека, «за Гумилева» и всех, всех, всех. Птицы неслучайно вытянуты в главные персонажи книги. Проповедь им стоит отдельным зданием в истории богословской да и философской мысли. Диалог с птицами и обращение птиц. Бегут главы романа одна за другой – Николай, Даша, Рудольф. И все эти названные именами снаряды на свой макар пытаются постичь, как можно расправиться с Вепрем-Творцом. И все они сопротивляются, постигая и рассыпаясь.
А Кеша наш все сидит и троллит, перелогиниваясь, недалеких и эмоциональных пользователей. Тут нам и наблюдения о гомосрачах, всегда расцветающих на укродебатах. «С ветки на ветку, с ветки на ветку, и каждому кокосом по балде». И вывод напрашивается и не заставляет ждать: не Путин с Обамой, а экраны наши рулят в мире, где чокаться стали с отражением своим в стекле московского или другого какого вечера. Психотропный по определению «вискарь» и тусня в Фейсбуке. Одна только у тебя «святая» обязанность – зарядить «айфончик». Все вкупе с благоговением пред поэтами и их пророческими возможностями. То Пушкин, то Введенский. Получилась история про сисадмина, подрабатывающего журналистикой – в первую голову, только потом уже и про войну Птиц с Вепрем. Пелевин точно знает и ту, и другую тему. Вепрь – миф. Кеша – жизнь. А мы что? А мы наблюдаем лексику, набившую оскомину, от «танчиков» до японок в гольфах и самого «айфончика». Страшное дело – жить с читаемым писателем в одном смысловом поле аппликативном и дышать тем же воздухом. Непонятно, то ли ты с ним заодно, то ли он сам с собой заодно. Роман «Любовь к трем Цукербринам» – это есть Пелевин против бабочки Брэдбери. Не так все просто и прямо сразу с этой бабочкой, как воображал автор «Марсианских хроник», поскольку, следя за выраженной Пелевиным мыслью, надо еще сильно постараться, чтобы кто-то вообще что-то когда-то и где-либо заметил. Бабочка на подошве окажется, скорее всего, в пролете. Опыт мало романтической, казалось бы, должности киномеханика позволяет мне с особой яркостью ощутить роль скотчевой сцеплялки-пресса, восстанавливающей связь времен наложением шва на прорванную ленту бабины. Какая разница, какого вида в голове у Брэдбери бабочка или какой длины и пропорций нос у человека. Это все приварок. Невозможно перебраться из одной вселенной в другую, но можно перестать быть одной и стать внутри себя другой.

В самолетах пинцетами раздают горячие, мокрые, тяжелые салфетки. Разворачиваешь такую, и она из раскаленной превращается в обжигающе холодную. Так и роман о Цукербринах с момента перехода к более подробной истории Кешиного жития с ирреальностью, во всех пропорциях и деталях, с Сестричкой и Мерелин с мигающим сердцем, вдруг из раскаленного повествования о войне Птиц против Вепря, о стабилизирующей деятельности Киклопа, с разгона мимикрирует в холодное и почти протокольное описание метатехнологии психики и ее возбудителей у Кеши. «На каждого хитрого Носика найдется свой ван гогель с бритвой». Вот и на Пелевина нашелся. Фонтан с сестричкой поглотил его со всеми его интерфейсами и подмигивающими приложениями, со всеми его мифами и легендами о Злых Птичках и Великом Вепре, так приятно зачитываемыми мною в первой части романа. «Мы все оставляем за собой пенный след метадаты». Но может можно обмануть идущих по следу и попробовать предложить читать роман с конца. От Эпилога к Оправданию. Чем не Пелевин?

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица