10 Фев

МОАБИТСКИЕ ХРОНИКИ

Я играю за национальную сборную под номером 8, опорный полузащитник. Сам удивляюсь − неужели меня так и объявят по стадиону: «Юрий Лейдерман!»? Ну нет, объявят: «Под номером восемь − Николай Улановский», однако все знают, что это мой псевдоним. Все же я начинаю несколько нервничать от таких мыслей, и когда в баре, незадолго до игры, игроки делают по традиционному глотку водки, я, после колебаний, добавляю еще один добрый глоток.

Впрочем, разве могу я когда-то отказаться от лишнего глотка − будучи футболистом или будучи кем-то еще.
Ритуал с водкой держится, естественно, в тайне от тренеров, а тут еще, после второго глотка, я соображаю, что слегка перебрал − и бегать тяжеловато, и в голове туманится. Предматчевая разминка за час до игры. Стараюсь не приближаться к тренеру, дабы не учуял он сам запах. И все-таки что-то он замечает: «У тебя с физикой сегодня неважно!» Вот вдруг вообще на игру не поставит! По-прежнему стараясь держаться от него за метр-два, бормочу что-то о предстартовом волнении. «Ладно, − соглашается тренер, − только смотри уж, во время игры зажми их плотно, у тебя такая ответственная позиция!» Ну еще бы мне не знать, когда сам великий «СтивиДжи» играл под восьмым номером на такой же позиции. И зажимать плотно я умею. Когда выходишь на поле, уже не думаешь, пьяный ты или трезвый, просто бегаешь и зажимаешь. Первый тайм отыграл на пределе, но неплохо. А к перерыву хмель совсем выветрился. «Разбегался, и волнение прошло», − так объяснил я тренеру. Второй тайм вообще летал по полю. Игра, кстати, закончилась со счетом 0:0, что для нашей сборной и в этом турнире − уж не знаю, с кем мы там играли − являлось успехом. И я горжусь, что превозмог себя. Только вот какая мысль меня заботит: а за какую же сборную я играл − за Россию или за Украину. Мне кажется, что все-таки за Россию, так уж сложилось, но не скрывая своих бандеровских взглядов. О них все знают − и в России, и в Украине. Как все знают, что я − Лейдерман, никакой не Улановский.

Уже несколько лет, как он пустился в строй в этой новой мастерской. У него и палитра здесь есть, пластиковая, огромная. За окнами − море. Это не Львов, не Харьков, не придет Сагайдачный. То есть, Сагайдаковский, что я такое говорю?! Ройтбурд, впрочем, тоже не придет, и это явно к лучшему. Мы с тобой усядемся в углу, друг против друга, соприкасаясь коленями. Я еще должен понять − ты Ануфриев или Войцехов. Натхнення веет вокруг чела памятника Шевченко неподалеку. Нам бы позаимствовать его, не все же школьные карусели, кабинки крутить на потребу внешнего. Надо работать в замкнутых пространствах. Не упуская из виду, что за окнами море. Сходство между национальной идеей и замкнутыми, силовыми пространствами Бэкона − о, я понял это только сейчас! Комочки краски, воды, крикетные шары. Гуляй, невестушка! Пусть за окном море. Моры? Валы?

Негатто! Негатто! В 2009 году большую часть воды забрал Крымводоканал. Но ведь это и надо художнику. Несмотря на то, что все мы работаем для себя и мучаемся жаждой успеха. Поверьте, никто бы не стал писать, если бы не было надежды, что вот эта вещь может просто обрадовать кого-то, напоить чью-то воспаленную душу.
Но сейчас, когда непонятно, куда же идет эта вода...

Так получилось все, как люди говорили − прорвался Гитлер к власти, и теперь он в силе, но мы в отряде партизанском не сложили наши крылья, да мы кору предателей − и ту к изгнанию приговорили бы. И эти челки, эти пряди жирные, эти мысли − предупреждали ведь, предупреждения повисли, теперь в отряде партизанском мы в горах (Словакии?) должны сражаться не за страх. Прорвался Гитлер к власти, и сама Вселенная не может порождать все так же электронов пену, уже не включишь телевизоры в домах и т.д...

Среди ночи я думаю об Украине, России, Революции, крахе буржуазного общества и т.д. Потом вдруг слышу возглас: «Мнемозина!», и все сразу становится на свои места. (На места Кюхельбекера?)
Каждая точка стороннего наблюдения. Я вспоминаю, читал где-то, как Тернер явился на выставку дописывать картину перед вернисажем. Он достал из саквояжа комок желтой краски и несколько часов буквально катал и возил его по холсту, вбивая желтое в каждую возможную точку.
Это, пожалуй, максимум того, что мы можем сделать. Вбить Мнемозину, вбить Кюхельбекера в каждую точку стороннего наблюдения. Когда оно перестает быть сторонним и становится нашей собственной памятью, заревом.
Я вспоминаю, Саша Бренер рассказывал мне, будто франкистское правительство оказалось так потрясено самоубийством Беньямина, что на следующий день они вновь открыли границу, и все остальные эмигранты из той группы благополучно перебрались в Испанию. «Вот видишь, что может сделать интеллектуал!» «Ну интеллектуал много чего может сделать», − неуместно пошутил я. «Да нет, это, пожалуй, максимум того, что он может сделать!» − грустно улыбнулся Саша.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица